Немолодой вспыльчивый президент издательства «Обелиск» раздраженно проворчал:

– Я не хочу его видеть, мисс Хэнди, книга уже в печати. Если в тексте и есть ошибки, мы уже ничего не можем поделать.

– Но, господин Мастерс, – пробормотала секретарша, – это такая существенная ошибка, сэр! Если мистер Брандис не ошибается, он утверждает, что целая глава….

– Да знаю я, что он утверждает! Читал я его письма, и по видеофону с ним говорил.

Мастерс подошел к окну своего кабинета и угрюмо посмотрел на засушливую, изрытую кратерами марсианскую поверхность, которую созерцал уже десятки лет. Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены, подумал он. И половина из них в тисненой золотом обложке из кожи марсианского вуба. Самый изысканный и дорогой материал, который только удалось достать. В это издание мы уже вбухали кучу денег, и вот на тебе!

На его столе лежала книга Лукреция «О природе вещей» в благородном, возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в сердцах перелистал белоснежные страницы.
Разве можно было ожидать, что на Марсе найдется хоть кто-то, знающий этот древний текст? А ведь человек, ожидавший в приемной, был только одним из восьми, кто написал или позвонил в издательство о спорном эпизоде.

Спорном ли? Спора не было, восемь местных латинистов были правы. Теперь надо дать им тихо уйти, и забыть, что они когда-либо читали издание «Обелиска» и обнаружили там ошибку.
Нажав кнопку связи, Мастерс сказал секретарше:

– Хорошо, пусть войдет.

Иначе этот человек никогда не оставит его в покое, вопрос будет отложен лишь на время. У всех ученых, как правило, бесконечное терпение.
Дверь открылась, и появился высокий седой мужчина в старомодных земных очках, с портфелем в руке.

– Благодарю вас, господин Мастерс, – сказал он, входя. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает подобные ошибки столь важными.

Он уселся за стол и быстро раскрыл портфель.

– Наша планета, в конце концов, всего лишь колония. Все наши ценности, нравы, обычаи, предметы материальной культуры пришли к нам с Земли. НИПИСФАК считает, что ваше издание этой книги ...

– НИПИС…что? – прервал его Мастерс. Незнакомое название показалось ему настолько неприличным, что Барни передернуло. Ну вот, очередной бдительный умалишенный, из тех, что просматривают все напечатанное, как здесь, на Марсе, так и привезенное с Земли.

– НИПИСФАК – это наблюдатели за искажением и подделкой исторических фактов, – объяснил Брандис. – У меня есть с собой аутентичное, правильное издание «Природы вещей» в том же переводе Драйдена, что и ваше, местное.

«Местное» в его словах прозвучало как «мерзкое», как будто, размышлял Мастерс, «Обелиск», печатая все свои книги, занимается сомнительными делишками.

– Давайте рассмотрим недостоверный перевод. Но сначала я предлагаю Вам изучить мой экземпляр, – он положил потрепанный, старенький, напечатанный на Земле томик на стол Мастерса, – в котором эпизод отображен корректно. А теперь, сэр, ваше издание, то же место.

Рядом с древней синей книжкой лег фолиант в роскошном переплете из кожи вуба, выпущенный «Обелиском».

– Позвольте мне пригласить нашего литературного редактора, – проговорил Мастерс.

Нажав на кнопку связи, он сказал секретарше:

– Позовите сюда Джека Снида, пожалуйста!

– Хорошо, господин Мастерс!

– Чтобы процитировать подлинное издание, – сказал Брандис, – я должен сохранить метрику латинского стиха.

Он застенчиво прокашлялся и начал громко читать:

– Мы будем свободны от боли и горя;
Мы не почувствуем их, ведь самих нас не будет.
Если земля потеряется в море, и с небом смешается море,
Мы не исчезнем, мы только разбросаны будем.

– Я знаю этот отрывок, – резко прервал его Мастерс, почувствовав, что ему, будто ребенку, читают нотации.

– Так вот, – сказал Брандис, – этого отрывка в вашем издании нет! На его месте стоит совсем другой, бог знает какого происхождения. Позвольте-ка!

Взяв роскошный том «Обелиска» в переплете из кожи вуба, он полистал, нашел нужное место, и стал читать:

– Мы будем свободны от боли и горя,
Это земной человек ни понять, ни увидеть не может.
Лишь умерев, мы поймем, словно выйдя на берег из моря,
Что пребывание наше земное – лишь ожиданье блаженства.

Глядя на Мастерса, Брандис шумно захлопнул книгу.

– Больше всего раздражает, – сказал он, – что это четверостишие диаметрально противоположно всему смыслу книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать? Драйден этого не писал, Лукреций – тоже!

Он так посмотрел на Мастерса, будто тот сделал это лично.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел литературный редактор издательства Джек Снид.

– Это правда, – безропотно сказал он своему боссу. – И это лишь одно изменение в тексте из тридцати или около того. Я перелопатил всю книгу, как только начали приходить письма. А теперь начал проверять наши ранние издания по каталогам.
В некоторых из них я тоже обнаружил изменения.

Мастерс сказал:

– Вы последним редактировали книгу, прежде чем она пошла в набор. Были там эти ошибки?

– Исключено, – ответил Снид. – Я вычитывал гранки лично, изменений там точно не было. Их не было, пока книги не переплели. Точнее, это касается только тех, что в переплете из кожи вуба с золотым тиснением. Экземпляры в обычной обложке в порядке.

Мастерс изумленно поморгал.

– Но это же одно издание! Они печатались на одном станке. Да мы и не планировали выпускать эксклюзивный, дорогой вариант... Решение о том, что половина тиража будет в обложке из кожи вуба, было принято издательством буквально в последнюю минуту.

– Сдается мне, – сказал Джек Снид, – что пора нам заняться доскональным исследованием кожи марсианского вуба.

Прошел час. Измученный Мастерс в сопровождении редактора сидел перед Лютером Саперштейном, бизнес-агентом шкурозаготовительной конторы «Безупречность», откуда «Обелиск» получил кожу вуба для переплетов своих книг.

– Прежде всего, – спросил Мастерс заинтересованным, деловым тоном, – что же такое кожа вуба?

– В принципе, – ответил Саперштейн, – в том смысле, в котором вы спрашиваете, это шкура марсианского вуба. Я знаю, что не открыл вам ничего нового, господа, но, по крайней мере, это точка отсчета, постулат, с которым мы все можем согласиться. Вот с этого и начнем, чтобы построить что-то более внушительное. Мне кажется, будет полезно проинформировать вас, если позволите, об особенностях самого вуба. Шкура, среди прочего, ценится потому, что она редкая. А редкая она потому, что вубы очень редко умирают. Я имею в виду, что почти невозможно убить вуба – даже больного или старого. И даже если вуб убит, его шкура продолжает жить. Это качество придает ей уникальную ценность и при украшении дома, и, как в вашем случае, для переплета ценных книг, что предполагает ее долговечность.

Мастерс вздохнул, тупо глядя в окно и слушая бормотание Саперштейна. Рядом с ним редактор делал непонятные краткие пометки в блокноте, его молодое, энергичное лицо было хмурым.

– То, что мы поставили вам, – сказал Саперштейн, – когда вы к нам обратились… Напоминаю, вы сами пришли к нам, мы вас не искали… Так вот, это самые отборные, идеальные шкуры из нашей гигантской коллекции. Они живые, шкуры сверкают неповторимым блеском, причем каждая своим. Ни на Марсе, ни на Земле вы не найдете больше ничего подобного. Будучи порванной или поцарапанной, шкура восстанавливается сама. Она растет, месяц за месяцем покрываясь пышным ворсом, так что обложки ваших книг становятся все более роскошными и, следовательно, более востребованными. Спустя десять лет пушистые, одетые в шкуру вуба книги…

Снид прервал его:

– Итак, шкуры все еще живы. Интересно. И вуб, как вы утверждаете, так ловок, что убить его практически невозможно? – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати с лишним изменений, внесенных в текст наших книг, связано с бессмертием. Пересмотр Лукреция является типичным; оригинальный текст учит, что человек не вечен, что даже если он воскреснет после смерти, это не будет иметь никакого значения, потому что у него не останется памяти о его земном существовании. И вот появляется новый отрывок, в котором категорически утверждается о будущей жизни, основанной на настоящей, и который, как вы говорите, находится в полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что происходит, а? Проклятая вубова философия накладывается на философию различных авторов. Вот! Этим все сказано.

Он замолчал и снова уткнулся в свои записи.

– Но как могут шкуры, – спросил Мастерс, – пусть даже вечно живые, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, склеены и сшиты. Это же чепуха! Даже если обложка из этой чертовой кожи действительно живая, во что я верю с трудом, – он посмотрел на Саперштейна. – Если она живая, то за счет чего, чем она питается?

– Мелкими частицами пищи, взвешенными в атмосфере, – вежливо ответил Саперштейн.

Поднявшись, Мастерс сказал:

– Пойдемте отсюда! Это просто смешно.

– Она вдыхает частицы, – продолжил Саперштейн укоризненным тоном, – через свои поры.

Продолжая изучать свои записи, Джек Снид не поднялся вместе с начальником. Он задумчиво проговорил:

– Некоторые измененные тексты просто захватывающие. Они варьируются от полной отмены смысла оригинального фрагмента и мнения автора, как в случае с Лукрецием, до очень тонкой, почти незаметной… правки, если это слово тут подходит, текстов, более согласующихся с учением о вечной жизни. Вопрос же заключается вот в чем. Столкнулись ли мы с мнением одной лишь конкретной формы жизни, или же вубы знают, о чем они говорят? Возьмем, к примеру, Лукреция. Его стихи – великие, они очень красивы, очень интересны, как поэзия. Но, может быть, с философской точки зрения они неверны? Не знаю, это не мое дело... Я всего лишь редактирую книги, я не пишу их. Последнее дело для хорошего литературного редактора – давать свою собственную интерпретацию текста автора. Но вубы, или, во всяком случае, оставшиеся после них шкуры, как раз этим и занимаются.

В повисшей тишине Саперштейн сказал:

– Хотелось бы знать, добавили ли они что-нибудь ценное?