Не по обложке
(Филип Киндред Дик)


- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди, - раздраженно сказал пожилой, ворчливый глава издательства «Обелиск Букс». – Книга уже отдана в печать, и даже если в тексте ошибка, мы не сможем ничего исправить.
- Но, мистер Мастерс, - начала было мисс Хэнди, - это такая важная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава…
- Я читал его письмо и разговаривал с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.
Мастерс подошел к окну и мрачно уставился на пустынную, испещренную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже не одно десятилетие. «Пять тысяч экземпляров, напечатанных и переплетенных - думал он, - из них половина в обложке из меха марсианского ваба с золотым тиснением. Самый изящный и дорогостоящий материал, который мы только можем себе позволить. Мы уже теряли деньги на этом издании, теперь ещё и это».

На его столе лежал экземпляр книги Лукреция «О природе вещей» в возвышенном, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перевернул белые хрустящие страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся знатоки столь древних текстов»,- размышлял он. Человек, ожидающий в приемной, был лишь одним из восьми писавших или звонивших в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка. Спорного? Не было никаких сомнений, что эти восемь местных латинистов правы. Вопрос был только в том, как заставить их тихо отступить и вообще забыть о том, что они когда-либо читали издание «Обелиска» и обнаружили неверные отрывки.

Нажав кнопку интеркома, Мастерс сказал секретарю:
- Пожалуйста, впустите его.
Иначе этот человек никогда не уйдет. Он из тех, кто будет сидеть до последнего. Таковы практически все ученые, у них, кажется, безграничное терпение.

Дверь открылась, и показался высокий седой мужчина. На нем были старомодные очки в стиле «Земля», в руке он держал портфель.
- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает ошибку, подобную этой, столь важной.
Он присел к столу и энергично расстегнул свой портфель.
- В конце концов, мы колониальная планета. Все наши ценности, обычаи, предметы искусства и традиции пришли к нам с Земли. НИПА считает ваше издание этой книги…
- НИПА? - Мастерс застонал, хотя ничего об этом не слышал. Явно одно из многочисленных неусыпных, причудливых обществ, которые вычитывают все печатные издания, как вышедшие здесь, на Марсе, так и прибывшие с Земли.
- Надзор за Искажением и Подделкой Артефактов, - пояснил Брэндис. - У меня с собой достоверный экземпляр поэмы «О природе вещей» в переводе Драйдена, как и ваше местное издание.
Он произнес слово «местное» так, что оно прозвучало как-то гнусно и второсортно. Как будто издание «Обелиском» книг вообще было делом сомнительным.
- Давайте рассмотрим недостоверные отрывки. Я настаиваю, чтобы вы изучили сначала мой экземпляр, в котором всё верно. - Он положил потрепанную, старую открытую книгу, напечатанную на Земле, на стол перед Мастерсом. - А потом, сэр, экземпляр вашего издательства, тот же отрывок. - Рядом с маленькой старинной голубой книгой он положил один из прекрасных больших экземпляров в обложке из шкуры ваба, выпущенных «Обелиском».

- Позвольте мне позвать моего литературного редактора, - попросил Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он сказал мисс Хэнди: - Пригласите, пожалуйста, ко мне Джека Снеда.
- Да, мистер Мастерс.

- Цитируя подлинное издание, - сказал Брэндис, - мы получаем следующий перевод с латинского. Кхм. - Он смущенно откашлялся и продекламировал:

- О горестях и боли позабыть.
Ни чувствовать не будем мы, ни жить.
И пусть земля исчезнет в море, море – в небесах,
Не шелохнемся даже, ибо будем – прах.

- Мне знаком этот отрывок, - резко сказал Мастерс, чувствуя себя уязвленным. Этот человек поучал его, как ребенка.
-Этот катрен, - сказал Брэндис, - исчез из вашего издания, а на его месте появился фальшивый, Бог знает какого происхождения. Взяв роскошный вабовый экземпляр «Обелиска», он пролистал его, нашел нужную страницу и зачитал:

- О горестях и боли позабыть.
Земному человеку их не дано ценить.
Почив лишь, осознаем вселенной совершенство:
За краткой жизнью – вечное блаженство.

Глядя на Мастерса, Брэндис громко захлопнул вабовый экземпляр.

- Самое досадное, - продолжал Брэндис, - то, что этот катрен имеет диаметрально противоположный смысл, нежели вся книга в целом. Откуда он взялся? Кто-то должен был это написать. Драйден этого не писал, Лукреций тоже. - Он разглядывал Мастерса так, словно думал, что тот лично сделал это.

Дверь кабинета открылась, и вошел литературный редактор издательства Джек Снед.
- Он прав, - послушно заявил Снед. - И это только одно из приблизительно тридцати изменений в тексте. Я просматриваю поэму с тех пор, как стали приходить письма и сейчас начинаю проверять другие издания из нашего каталога, - добавил он, вздохнув. - Я нашел изменения в некоторых из них тоже.
- Ты был последним, кто вычитывал копию перед тем, как ее сдали наборщикам. Эти ошибки были и тогда? - спросил Мастерс.
- Я абсолютно уверен, что нет, – сказал Снед, - я вычитывал гранки лично. В них тоже не было изменений. Изменения появились только, когда вышли законченные, переплетенные экземпляры. Понимаю, это звучит бессмысленно. Скажу больше, ошибки только в экземплярах из шкуры ваба. С книгами в обычном твердом переплете все в порядке.

Мастерс сощурился.
- Но они все из одной партии. Они отпечатывались вместе. На самом деле мы не планировали эксклюзивный, дорогостоящий переплет, это было решено в самый последний момент. Отдел продаж предложил переплести половину экземпляров в мех ваба.
- Думаю, - сказал Джек Снед, - мы должны осторожно узнать как можно больше про этот мех.

Час спустя престарелый пошатывающийся Мастерс и литературный редактор Джек Снед сидели перед Лютером Саперстейном, представителем совместной компании «Флоулес». Именно у них «Обелиск Букс» приобрели мех ваба, которым были переплетены книги.
- Прежде всего, - заговорил Мастерс отрывистым профессиональным тоном, - что представляет из себя шкура ваба?
- По существу, - отвечал Саперстейн, - в том смысле, в котором вы спрашиваете, это мех марсианского ваба. Это немного скажет вам, джентльмены, но, в конце концов, это то, от чего мы можем оттолкнуться. Это постулат, с которым все мы можем согласиться. С этого мы можем начать беседу и прийти к чему-либо более внушительному. Чтобы быть вам полезным, разрешите мне рассказать о вабе вообще. Их мех ценится, поскольку, кроме всего прочего, он редкий. Он редкий, потому что выбы крайне нечасто умирают. Я имею в виду, что убить ваба практически невозможно, даже больного или старого. И даже если ваб убит, мех живет. Это качество придает ему уникальную ценность, как украшению интерьера дома или как, в вашем случае, дорогостоящему, долговечному переплету книги.

Мастерс вздохнул и вяло посмотрел в окно, пока Саперстейн продолжал бубнить. В отличие от него самого, его литературный редактор делал какие-то короткие загадочные пометки. На его молодом энергичном лице застыло мрачное выражение.

-Когда вы обратились к нам (и заметьте, вы обратились к нам, мы вас не выискивали), мы поставили вам отборный, великолепный товар из наших огромных запасов. Эти живые шкуры сияют уникальным блеском, они не идут ни в какое сравнение ни с чем на Марсе и на Земле. Если шкура порвется или поцарапается, она обновляет себя сама. Месяц за месяцем мех будет становиться все более пушистым, обложки ваших книг станут роскошнее и, как следствие, будут пользоваться большим спросом. Через десять лет качество книг в переплете из меха ваба…
- Значит, шкура все еще жива. Интересно,- перебил Снед. – И ваб, как вы утверждаете, настолько ловок, что его практически невозможно убить. - Снед бросил на Мастерса быстрый взгляд. - Каждое из более тридцати изменений в текстах наших книг, связано с бессмертием. Редакция Лукреция типична, оригинальный текст учит нас, что человек не вечен, и даже если есть жизнь после смерти, это не имеет значения, потому что он не будет помнить ничего о своем существовании ранее. Вместо этого появляется новый, ложный отрывок и решительно говорит о будущем, что противоречит философии Лукреция в целом. Разве вы не понимаете, что это? Чертова философия ваба накладывается на философии разных авторов. Вот так: начало и конец. - Он умолк и продолжил делать заметки.

- Как может шкура, пусть и вечно живущая, влиять на содержание книги? – возмутился Мастерс. – Текст уже напечатан, страницы обрезаны, книги проклеены и прошиты, это противоречит здравому смыслу. Даже если обложка, эта чертова шкура, действительно жива, хотя верится с трудом, - он посмотрел на Саперстейна, - если она жива, за счет чего она существует?
- Мельчайшие частицы пищи в атмосфере, - любезно объяснил Саперстейн.

Поднимаясь, Мастерс сказал: - Пойдем. Это глупо.
- Она вдыхает частицы через поры, - сказал Саперстейн, и его голос был полон гордости и упрека.

Джек Снед не встал вместе с начальником. Он продолжал изучать свои заметки и сказал задумчиво: - Некоторые из исправленных текстов очаровательны. В одних полностью искажен оригинальный отрывок и мысли автора, как в случае с Лукрецием, другие очень изысканны, поправки в них практически незаметны, они, если можно так сказать, приводят текст в гармонию с доктриной вечной жизни. Вопрос вот в чем: мы просто столкнулись с мнением одной отдельной формы жизни или ваб знает, о чем говорит? Поэма Лукреция, например, величественна, красива, интересна – как поэзия. Но, как философия, возможно, она неверна. Я не знаю. Это не моя работа. Я просто редактирую книги, я не пишу их. Интерпретация авторского текста по-своему – это последнее, что сделает хороший литературный редактор. Но это именно то, чем занимается ваб, или, во всяком случае, оставшаяся от него шкура. - Снед замолчал.
- Я хотел бы знать, если вы найдете что-либо значительное, - сказал Саперстейн.