Не в обложке дело
(Филип К. Дик)

– Я не хочу с ним разговаривать, мисс Хэнди, – раздраженно произнес уже не молодой и не менее раздраженный президент Обелиск Букс. – Книга уже издана, и если в тексте обнаружилась ошибка, то мы ничего уже не можем с этим поделать.

– Но мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди. – Сэр, это не просто ошибка. Если он окажется прав. Мистер Брэндис заявляет, что тогда вся глава...

– Я прочел его письмо, и даже переговорил с ним по видеофону. Я знаю, что он заявляет.

Мастерс пересек кабинет и задумчиво посмотрел в окно, туда, где раскинулась изрытая кратерами поверхность Марса. Этот пейзаж он наблюдал уже многие десятилетия. «Пять тысяч изданных копий в переплете, - пронеслось в голове. - Из них половина обита мехом марсианского вуба с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который только можно отыскать. Мы и так несем убытки на этом издании, а теперь еще и это».

На столе лежала копия книги. Поэма Лукреция «О природе вещей» в превосходном и неповторимом переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в сердцах пролистал белые хрустящие страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется некто, обладающий таким точным знанием старинного текста?» - размышлял он. А между тем, мужчина, ожидающий в приемной, был одним из восьми знатоков, ранее написавших или позвонивших в Обелиск Букс по поводу спорного отрывка.

Спорного? А ведь дискуссии не было, все восемь местных латинофилов были совершенно правы. Теперь дело сводилось к тому, чтобы заставить их по-тихому исчезнуть, забыть о том, что они когда-либо читали издание Обелиска и обнаружили тот исковерканный отрывок.

Дотронувшись до кнопки селектора на столе, Мастерс скомандовал в приемную: «Хорошо, пусть зайдет». Иначе мужчина ни за что не уйдет, будет околачиваться снаружи. Типичное поведение филолога-знатока; похоже, у них бесконечное терпение.

Дверь распахнулась, и в проеме как из тумана проявилась фигура высокого, седовласого человека в очках, некогда модных на Терре, с портфелем в руке.

– Благодарю, мистер Мастерс, – сказал он, входя в кабинет. – Сэр, позвольте объяснить причины, по которым моя организация считает подобную ошибку фатальной, – Посетитель расположился у стола и поспешно расстегнул портфель. – Все-таки мы представляем собой колониальную планету. И мы унаследовали наши ценности, моральные устои, артефакты и традиции от Терры. ЧЗАФИГ считает, что ваше издание книги…

– ЧЗАФИГ? – прервал его Мастерс.

Он не удержался от тяжелого вздоха, хоть никогда и не слышал о такой организации. Наверняка очередной чудаковатый союз, неусыпно сканирующий всю печатную продукцию, вышедшую из-под пресса на Марсе или с Терры.

– Чистильщики Земных Артефактов от Фальсификации И Гальванизации, – поспешил с объяснением Брэндис. – У меня с собой подлинное и верное издание «О природе вещей» с Терры, перевод тоже Драйдена как и ваше, местное.

Его «местное» прозвучало отталкивающе и пошло. «Можно подумать, Обелиск Букс вообще занимается чем-то непотребным, печатая книги» - пронеслось в голове Мастерса.

– Предлагаю взглянуть на интерполяции в неаутентичном тексте. Прошу изучить сначала мою копию… – Он раскрыл на столе потрепанный, видавший виды экземпляр с Терры. – В которой все изложено верно. А потом, сэр, посмотрите копию вашего издательства, тот же отрывок.

В противовес старинной голубой книге небольшого размера на столе оказался один из огромных, соблазнительных экземпляров в переплете из меха вуба, вышедший из-под станка Обелиск Букс.

– Мне нужен выпускающий редактор, – сказал Мастерс, а затем, нажав на кнопку селектора, обратился к мисс Хэнди. – Пригласите, пожалуйста, Джека Снида ко мне.

– Конечно, мистер Мастерс.

– Цитируя аутентичное издание, – начал Брандис, – мы получаем следующую трактовку с латинского определенного размера. Кхем.

Он, смущаясь, прокашлялся и прочитал вслух:

От боли и печали отрекись,
Все чувства тщетны, мы не вечны.
Морей земле не счесть, а небеса беспечны.
Замри и только ввысь стремись.

– Я знаю отрывок, – оборвал его Мастерс с нарастающим раздражением. Он никак не мог избавиться от чувства, будто его отчитывают как школьника.

– Этого четверостишия вообще нет в вашем издании, – заявил Брандис. – Вместо него - Бог знает откуда - появилось другое, очень сомнительного содержания. Позвольте-ка.

Он взял в руки великолепную копию Обелиск, обшитую мехом вуба, пробежал пальцем по странице, и, найдя нужное место, начал читать:

От боли и печали отрекись, ведь
Люд земной их не постигнет, не узрит.
Лишь умерев, моря измерим, вдохновившись тем
Что век наш на земле бессрочен и блаженство посулит.

Сверля взглядом Мастерса, Брандис шумно захлопнул копию, переплетенную вубовым мехом.

– Что еще более возмутительно, – продолжил Брандис, – так это то, что в этом четверостишии пропагандируются идеи диаметрально противоположные всей философии книги. Откуда это взялось? Кто-то ведь должен был это написать, и ни Драйден, ни Лукреций тут не при чем.

Брандис бросил такой взгляд на Мастерса, будто он сам лично написал это.

Дверь открылась, и в кабинет вошел выпускающий редактор издательства, Джек Снид.

– Он прав, – покорно сказал редактор своему работодателю. – И это всего лишь одно из почти тридцати изменений в тексте. Когда стали поступать письма, я перелопатил всю книгу. А после, я просмотрел другие последние издания по списку в каталоге, – проворчал он. – И тоже нашел несоответствия в некоторых из них.

– Вы были последним звеном перед отправкой текста в печать и должны были вычитать его. На этом этапе ошибки уже были? – спросил Мастерс.

– Определенно нет, – ответил Снид. – Я лично проверил все гранки*. Никаких изменений там тоже не было. Они появились только после того, как напечатанные и переплетенные копии вышли в свет, хоть это и нелогично звучит. А еще точнее, появились они только в изданиях с золотым тиснением и переплетом из меха вуба. Остальные экземпляры, в картонном переплете, в полном порядке.

– Но все книги были выпущены одним и тем же тиражом, – удивленно моргал Мастерс. – Они все прошли через пресс одновременно. Собственно мы не планировали прибегать к эксклюзивному и дорогому переплету изначально. Но в последнюю минуту мы обговорили этот момент, и руководство предложило выпустить половину партии в переплете из меха вуба.

– Я думаю, мы должны поподробнее разобраться, что из себя представляет мех этого марсианского вуба, – предложил Джек Снид.

Уже час спустя престарелый, дрожащий Мастерс, в сопровождении выпускающего редактора Джека Снида, сидел напротив Лютера Саперстейна, представителя фирмы Флоулес Инкорпорэйтед, которая специализируется на закупке шкур. Именно эта компания осуществляла поставку вубового меха в Обелиск для переплета книг.

– Прежде всего, что это за мех вуба?– спросил Мастерс оживленным тоном профессионала.

– В сущности, в том смысле, который подразумевает ваш вопрос, это мех марсианского вуба, – ответил Саперстейн. – Понимаю, что это ни о чем вам не говорит, джентльмены, но пусть это будет некой отправной точкой, постулат, если позволите, на котором можно построить что-то более внушительное. Для ясности позвольте углубиться в природу самого вуба. Его мех очень ценный, потому что редкий, помимо всех прочих достоинств. Мех вуба такой исключительный, потому что сам вуб крайне редко умирает. Я имею в виду, что почти невозможно убить вуба – даже немощного или старого. Но если удается это сделать, его шкура продолжает жить. Это качество делает мех уникальным для оформления интерьеров домов, или, как в вашем случае, для переплета ценных книг, сохраняя их тем самым на долгое время.

Мастерс вздохнул и отрешенно посмотрел в окно, пока Саперстейн продолжал свой монотонный рассказ. Рядом с ним его выпускающий редактор с угрюмым выражением на молодом и энергичном лице делал краткие зашифрованные заметки.

– Когда вы к нам обратились, и запомните – это вы к нам обратились, а не мы на вас вышли – мы поставили вам самые отборные и идеальные шкурки из всех наших запасов, – продолжал Саперстейн.

– Эти живые шкурки переливаются уникальным блеском сами по себе, ничего похожего нет ни на Марсе, ни на Терре. Шкурка сама восстанавливается при порезах или царапинах. К тому же она растет и, спустя месяцы, вы получите еще больше роскошного ворса, а обложки ваших книг с прогрессивной скоростью станут все роскошнее и желаннее. А лет через 10 качество глубокого ворса этих книг, переплетенных вубовым мехом…

– Так вы говорите, шкурка все еще жива, – прервал его Снид. – Интересно. И вуб, как вы сказали, такой проворный вид, что его практически нельзя убить.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

– Каждое из тридцати с лишним изменений в наших книгах имеет отношение к вечности. Типичный пример с философией Лукреция: исконный текст учит нас, что человек не вечен, что даже если есть жизнь после смерти, то это уже не важно, потому что он не вспомнит о существовании здесь. Напротив появляются подложные сроки, которые категорично гласят о будущей жизни, основанной на этой. Как вы сказали, это полное расхождение со всей философией Лукреция. Вы же понимаете, с чем мы столкнулись? Размышления какого-то вуба доминируют над мыслями разных авторов. Вот так-то, не добавишь, не убавишь, – внезапно замолчал он и вновь погрузился в свои заметки.

– Как может шкура, даже такая живучая, повлиять на содержимое книги? – требовал ответа Мастерс. – Текст напечатан, страницы нарезаны, листы склеены и прошиты – это же против всякого здравого смысла. Даже если переплет, эта проклятая шкура действительно живая, во что мне крайне трудно поверить, – он посмотрел на Саперстейна. – Если она живая, то чем она питается?

– Мельчайшими частицами пищи, парящими в атмосфере, – любезно подсказал Саперстейн.

– Уходим отсюда. Это полный бред, – соскочил с места Мастерс.

– Шкура впитывает частицы через поры, – сказал Саперстейн с чувством собственного достоинства и даже укором.

Все еще изучая заметки и не последовав примеру своего работодателя, Джек Снид рассуждал:

– Некоторые из исправленных текстов поистине увлекательны. Степень их преобразований разнится, от полной перемены строения оригинальных строк и замысла автора, как в случае с Лукрецием, до совсем невесомых, незаметных изменений, так сказать, до текстов более созвучных с доктриной вечной жизни. Вопрос вот в чем. Мы столкнулись всего лишь с мнением отдельной формы жизни или вуб на самом деле понимает, о чем говорит? Например, поэма Лукреция. Ведь с точки зрения поэзии она великолепна, красива и занимательна. Возможно, она ошибочна с точки зрения философии, не знаю. Это не моя работа, я всего лишь издаю книги, а не пишу их. Последнее, что станет делать хороший редактор – это самовольно вносить комментарии в текст автора. Но именно это сделал вуб или каким-то образом его шкура.

Он замолчал. Саперстейн нарушил молчание:

-Интересно, а внесла ли она что-то стоящее?

* ГРАНКИ - оттиски типографского набора на длинных полосах бумаги; делаются для исправлений ошибок наборщиков, для правильного размещения печатного материала на страницах книги или газеты и для других целей.