Не по обложке судите

Филип К. Дик

Президент «Обелиск Букс», пожилой сердитый мужчина, раздражённо произнёс: – Я не хочу с ним встречаться, мисс Хэнди. Тираж уже печатается. Если даже и есть опечатка в тексте, мы уже ничего сделать не сможем.

– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – это такая существенная ошибка, сэр. Если он прав, конечно. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава...

– Я читал его письмо, а также разговаривал с ним по видеофону. Я знаю, что именно он утверждает. – Мастерс подошел к окну, угрюмо созерцая унылую, испещрённую кратерами поверхность Марса, не изменившуюся за долгие десятилетия.

«Пять тысяч экземпляров отпечатано и переплетено, – подумал он. – И половина из них в кожу марсианского вуба с золотым тиснением. Самый элегантный, самый дорогой материал из тех, которыми мы располагаем. Мы уже вложили столько денег в это издание, и вот теперь...»

На его столе лежала книга Лукреция «О природе вещей» в прославленном классическом переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистал жёсткие белые страницы. «Кто же мог ожидать, что на Марсе найдётся хоть один знаток столь древнего текста, – размышлял он. – И человек, который ожидает в приёмной, это один из тех восьмерых, которые написали или позвонили в «Обелиск Букс» о спорном отрывке.»

Спорном? Увы, это не подлежало обсуждению, восьмеро местных знатоков латыни были правы. Просто это был вопрос, заставляющий без огласки уйти в отставку, забыть, что кто-то когда-то прочел издание «Обелиск Букс» и обнаружил перепутанный отрывок, о котором идёт речь.

Коснувшись клавиши настольного интеркома, Мастерс сказал секретарше: – Ладно, пригласи его. – И подумал: «Всё равно он не уйдёт, подобный тип будет постоянно торчать в приёмной. Учёные всегда были таковы, похоже, они обладают бесконечным терпением.»

Дверь открылась и на пороге появился высокий седоволосый мужчина в старомодных, чуть ли не допотопного земного стиля очках с портфелем в руке.

– Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя. – Сэр, позвольте мне объяснить, почему моя организация считает подобную ошибку настолько важной. – Он уселся за стол, быстро открыв портфель. – В конце концов, мы находимся на планете-колонии. Все наши ценности, традиции, артефакты и обычаи пришли к нам с Земли. ОНПИПА полагает, что, печатая эту книгу...

– ОНПИПА? – прервал его Мастерс. Он никогда не слышал такое название, но, несмотря на это, содрогнулся. Нет сомнений, одно из многих эксцентричных объединений бдительных чудаков, которые тщательно просматривают всё, что напечатано здесь, на Марсе, либо доставлено сюда с Земли.

– Общий Надзор Против Искажений и Поддельных Артефактов, – объяснил Брэндис. – У меня с собой аутентичное, эталонное земное издание «О природе вещей» в переводе Драйдена, как и ваше местное издание. – Он с таким выражением произнёс слово «местное», словно речь шла о чём-то гнусном и второсортном, как будто, подумал Мастерс, «Обелиск Букс» совершил нечто неподобающее в книгопечатании вообще. – Позвольте нам представить неаутентичные отрывки. Настоятельно прошу вас ознакомиться сначала с моим экземпляром ... – Он положил старинное, видавшее виды земное издание на стол Мастерса и раскрыл книгу, – в котором это место представлено правильно. А затем, сэр, с тем же самым отрывком в книге вашего собственного издания. – Рядом с маленьким древним голубым томиком он положил один из солидных переплетённых в кожу вуба томов, которые выпустил «Обелиск Букс».

– Позвольте мне пригласить сюда нашего литературного редактора, – заявил Мастерс. Нажав клавишу интеркома, он сказал мисс Хэнди: – Пожалуйста, попросите Джека Снейда подняться сюда.

– Да, мистер Мастерс.

– Чтобы процитировать строки из аутентичного издания, – произнес Брэндис, – мы используем стихотворный размер, который наилучшим образом соответствует латинскому. Гм! – Он смущённо прочистил горло, затем начал громко читать.

Чувств никаких, и ни горя, ни боли телесной не будем
Мы ощущать непрестанно, поскольку не будет в живых нас.
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо, [1]
С места не сдвинемся мы, и всё так же безмолствовать будем.

– Я знаю этот отрывок, – сухо возразил Мастерс, досадуя на мужчину, который читал ему лекцию, как ребёнку.

– Этот катрен, - продолжал Брэндис, – отсутствует в вашем издании, а вот этот подложный катрен – Бог знает, какого происхождения – размещён на его месте. Позвольте, – взяв роскошный том в переплете из кожи вуба, он полистал его, чтобы найти нужное место, затем прочел.

Чувств никаких, и ни горя, ни боли телесной не будем
Мы ощущать, тех, которые смертный избегнуть не может.
Раз умерев, мы, морские измерив глубины, а также
Наши пределы земные, утонем в безмерном блаженстве.

Вглядываясь в Мастерса, Брэндис громко захлопнул шикарный том. – А самое возмутительное то, – продолжал он, – что этот катрен проповедует идею, диаметрально противоположную той, что содержится в исходном. Откуда он появился? КТО-ТО же написал его. Драйден не писал это, и Лукреций тоже. – Брэндис так впился взглядом в Мастерса, как будто думал, что это именно его рук дело.

Открылась дверь и вошел Джек Снейд, литературный редактор фирмы. – Он прав, – примирительно сказал Джек своему патрону. – И это только одно несоответствие из тридцати или около того в этом тексте. Я буквально перерыл весь том, как только начали приходить письма. А теперь я принялся за другие наши издания из числа последних номеров по каталогу. – И проворчал: – Увы, я нашел подобные несоответствия в некоторых из них.

– Вы были последним, кто читал корректуру перед тем, как направить ее наборщикам. Эти ошибки были там? – воскликнул Мастерс.

– Никоим образом, – ответил Снейд. – И я лично вычитывал гранки, в них не было изменений. Изменения появились только в тот момент, когда экземпляры были переплетены – если это имеет какой-то смысл. А точнее – когда они были переплетены в кожу вуба с золотом. Тома в обычном переплете – они в полном порядке.

Мастерс прищурился: – Но ведь все тома – это одно и то же издание. Они вместе прошли через печатную машину. В сущности, мы изначально не планировали делать эксклюзивный дорогой переплёт, только в самый последний момент мы обсудили этот вопрос и отдел продаж предложил половину тиража переплести в кожу вуба.

– Я думаю, – решил Джек Снейд, – нам следует тщательно разобраться, что собой представляет эта кожа марсианского вуба.

Часом позже ошеломлённый Мастерс, сопровождаемый художественным редактором Джеком Снейдом, сидел перед Лютером Саперштейном, торговым агентом фирмы по поставке кожи «Флоулесс, Инкорпорейтед», у которой «Обелиск Букс» получила кожу вуба, использованную для переплета книг.

– Прежде всего, – отрывисто спросил Мастерс деловым тоном, – что собой представляет кожа вуба?

– В сущности, – отвечал Саперштейн, – в том смысле, в котором вы спрашиваете, это кожа марсианского вуба. Я знаю, джентльмены, это не говорит вам много, но, по крайней мере, это является отправной точкой, тем постулатом, с которым мы все согласимся, перед тем, как начнем строить нечто более впечатляющее. Но сначала
позвольте мне напомнить, чем является вуб сам по себе. Его кожа – желанная добыча, поскольку, по разным причинам, она редко встречается. Кожа вуба – большая редкость, потому что вуб очень нечасто умирает. Тем самым я имею в виду, следовательно, что вуба убить почти невозможно – даже если это больной или старый вуб. И даже если вуб убит, его кожа живёт. Это качество придаёт уникальные свойства убранству дома, или, как в
вашем случае, продолжающая жить кожа переплёта книги вселяет жизнь в книгу.

Мастерс вздохнул, тупо уставился в окно, пока Саперштейн монотонно бубнил. Рядом художественный редактор с мрачным выражением на моложавом энергичном лице делал краткие стенографические пометки.

– То, что мы поставили вам, – продолжал Саперштейн, – когда вы обратились к нам – запомните: вы пришли к нам, а не мы искали вас – состоит из отборных, самых лучших кож из наших обширных запасов. Эти живые кожи сияют своим собственным уникальным блеском, ни на Марсе, ни даже на Земле нет ничего подобного. Если ее надорвать или поцарапать, кожа самовосстанавливается. На ней растёт, месяц за месяцем, все более пышная шерсть, так что переплеты ваших томов становятся все роскошнее, и с этого момента тома будут пользоваться всё большим спросом. Через десять лет качество этих книг, переплетённых в кожу вуба...

В этот момент Снейд прервал его: – Итак, кожа всё ещё жива. Интересно. И вуб, как вы говорите, настолько живуч, что его практически нельзя убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое отдельное несоответствие из тридцати, найденных в текстах наших книг, касается бессмертия. Исправление Лукреция – типично для них. Оригинальный текст провозглашает, что человек смертен, что даже если он спасётся после
смерти, это не имеет значения, поскольку он не сохраняет памяти о своем существовании в этом мире. Вместо этого появляется подложный новый отрывок и он категорично говорит о будущей жизни, в основании которой текущая жизнь. Как вы говорите, это находится в полном противоречии с исходной философией Лукреция. Вы понимаете, что мы наблюдаем, не правда ли? Философия проклятого вуба наложилась на текст и заменила то, что сказано у разных авторов. Всё произошло именно так, от начала и до конца. – Он замолчал, уткнувшись в свои заметки.

– Как же может кожа, – вопросил Мастерс, – даже вечно живущая, оказывать влияние на содержимое книги? Текст уже напечатан – страницы обрезаны, брошюры тома склеены и прошиты – это противоречит здравому смыслу. Даже ЕСЛИ переплёт, эта чёртова кожа, действительно живёт, во что я едва ли смогу поверить. – Он уставился на Саперштейна. – Если это живёт, что даёт ему жизнь?

– Мельчайшие частицы питательных веществ в виде суспензии в атмосфере, – вежливо сказал Саперштейн.

Вскочив на ноги, Мастерс выпалил: – Мы уходим. Это смешно.

– Оно поглощает частички, – продолжал Саперштейн, – через поры. – Он говорил с достоинством, даже с легкой укоризной.

Не поднявшись вместе с шефом, продолжая изучать свои записи, Джек Снейд задумчиво сказал: – Некоторые из исправлений восхитительны. Они отличаются от прямо противоположных исходных отрывков... и от авторского смысла ... как в случае с Лукрецием, очень тонкие, почти неразличимые поправки ... как бы это сформулировать ... тексты более всего в согласии с доктриной вечной жизни. В этом и заключается главный вопрос. Или мы столкнулись только с мнением некоей особенной формы жизни, или вуб знает, о чём говорит? Возьмём, например, поэму Лукреция. Она величественная, прекрасная, очень интересная – как поэзия. Но как философия, она может быть неверной. Я не знаю. Это не моя работа, я просто редактирую книги, я не пишу их. Самое последнее дело для хорошего художественного редактора – это внесение поправок по собственному разумению в авторский текст. Но ведь это и есть именно то, что делает вуб, или какая-то кожа, оставшаяся от него. – Затем он умолк.

Саперштейн заметил: – Было бы интересно проверить, не добавлено ли что-нибудь в тексты.




Примечания

[1] Строка «Даже коль море с землёй и с морями смешается небо,» взята из перевода Ф.А.Петровского, «замечательно точного, изящного и простого, выдержавшего несколько переизданий и вошедшего в золотой фонд русского искусства художественного перевода.»
См. издание: Лукреций. О природе вещей. М., 1958
Исходное латинское выражение «quae mare, quae terras, quae denique nubile caeli» стало пословицей (ср. Вергилий. Энеида, XII, 204; Ювенал, II, 25)