Не по обложке


Филип К. Дик


Президент «Обелиск Букс», пожилой человек со сложным характером, раздраженно сказал:


- Я не хочу его видеть, Мисс Хенди. Материал уже в печати. Если в тексте содержится ошибка, сейчас мы ничего не можем с этим поделать.


- Но мистер Местерс, - сказала мисс Хенди, - это такая важная ошибка, сэр! Если он прав. Мистер Брендис утверждает, что целая глава…


- Я читал его письмо. Еще я говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.


Местерс прошел к окну офиса, угрюмо поглядел на иссушенную, испещренную кратерами поверхность Марса, которой он был свидетелем вот уже столько десятилетий.


«Напечатано и переплетено пять тысяч копий, - подумал он. - Из них половина обернута в меха марсианских вабов с золотым тиснением . Самый изысканный, самый дорогой материал, который мы смогли найти. Мы и так уже потеряли деньги на издание, а сейчас еще и это».


На его столе лежала копия книги - «О природе вещей» Лукреция, в прекрасном возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Местерс сердито переворачивал хрустящие белые страницы.
«Разве можно было ожидать, что на Марсе есть некто, так хорошо знающий древний текст?» - размышлял он.


А человек, ожидающий снаружи, был только одним из восьми, кто писал или звонил в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.


Спорного? Никакого спора не было. Восемь местных знатоков Латыни были правы. Вопрос только в том, как заставить их тихо отступить и забыть, что они вообще когда-то читали издание «Обелиска» и нашли этот сомнительный отрывок.


Нажав кнопку своего настольного интеркома, Местерс сказал своей секретарше:


- Ладно, пригласи его.

Иначе этот человек никогда не уйдет. Этот тип останется снаружи и будет ждать. Как правило, все знатоки были в точности как этот: казалось, они обладали безграничным терпением.


Дверь открылась, и в проеме вырос высокий седой мужчина, в старомодных очках в земном стиле и с портфелем в руке.


- Благодарю вас, мистер Местерс, - сказал он, входя. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает подобную ошибку настолько важной.


Он уселся на стол и быстро расстегнул портфель.


- В конце концов, мы - колония планеты. Все наши ценности, нравы, обычаи и предметы культуры пришли к нам с Земли. КЗИПА считает вашу печать этой книги…


- КЗИПА? - перебил Местерс.


Никогда раньше он о таком не слышал, что не помешало ему тяжело вздохнуть. Определенно, это одна из многих бдительных эксцентричных групп, которые проверяют все напечатанное - независимо от того, сделано ли оно здесь, на Марсе, или прибыло с Земли.


- «Контроль За Искажением и Подделкой Артефактов», - пояснил Брендис. - У меня с собой подлинное, корректное издание «О природе вещей», в переводе Драйдена, как и ваш местный вариант.


«Его акцент на местном производстве звучит так скользко и пренебрежительно, как будто, - подумал Мастерс, - «Обелиск Букс» делало нечто отвратительное при печати всех книг».


- Давайте рассмотрим недостоверную вставку. Вам предлагается изучить сначала мою копию, - Брендис положил на стол Местерса старинную потрепанную книгу, напечатанную на Земле, открытую на нужной странице, - в которой все написано правильно. А затем, сэр, копию вашего собственного издания - страница та же.


Рядом со старинной синей книгой он положил одну из красивых представительных копий в переплете из меха ваба, выпущенную «Обелиск Букс».


- Позвольте мне позвать сюда моего редактора, - сказал Местерс. Нажав кнопку интеркома, он сказал мисс Хенди, - попроси Джека Снида зайти ко мне, пожалуйста.


- Да, Мистер Местерс.


- При цитировании оригинального издания, - сказал Брендис, - мы получаем следующий метрический перевод с Латыни…


Он осознанно прочистил горло, а затем начал читать вслух.


Мы должны быть свободны от чувства печали и боли,


Ведь никаких ощущений у нас не пробудится боле.


Даже смешайся моря с небесами и твердью,


Останемся мы недвижимы, в свободном паденье.


- Я знаю этот отрывок, - раздраженно отрезал Местерс; этот человек читал ему лекцию, как будто ребенку.


- Это четверостишие, - сказал Брендис - отсутствует в вашем издании, а вместо него появляется другое, ложное четверостишие. Бог знает, что произошло. Позвольте мне...


Взяв роскошную копию «Обелиска» в переплете из меха ваба, он пролистал страницы, нашел нужное место и прочитал:


Мы должны быть свободны от чувства печали и боли.


Все, кто рожден на земле, не должны быть в неволе.


Раз умерев, мы покинем забвенья моря,


И вернемся на землю, чтоб жить, бесконечное счастье творя.


Свирепо посмотрев на Мастерса, Брендис шумно захлопнул копию в переплете из меха ваба.


- Больше всего раздражает, - сказал Брендис, - что смысл этого четверостишия диаметрально противоположен содержанию всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден этого не писал, Лукреций тем более.


Он пристально посмотрел на Местерса, как будто подозревал, что Местерс сделал это лично.


Дверь кабинета открылась, и вошел редактор компании Джек Снид.


- Он прав, - покорно сказала он своему работодателю. И это только одно изменение в тексте из тридцати или около того. Я перепахал целую поэму, с тех пор как эти послания начали появляться. А сейчас штудирую последний каталог из нашего осеннего списка.


Он фыркнул и добавил:


- В некоторых книгах я тоже нашел изменения.


- Вы были последним редактором, который читал корректуру, до того как она ушла к наборщикам. В ней тогда были эти ошибки? - спросил Местерс.


- Конечно нет, - ответил Снид. - Я лично прочитал гранки. Ни в одной из гранок изменений не было. Изменения не проявлялись до тех пор, пока переплетенные экземпляры не напечатали - если это имеет значение. Или точнее, только переплетенные в золото и мех ваба. Обычные копии в твердом переплете - в порядке.


Местерс прищурился.


- Но все они одного издания. Они вместе шли через пресс. На самом деле, изначально мы не планировали делать эксклюзивные переплеты с большей стоимостью. Мы заговорили об этом в последний момент, и маркетинговый отдел предложил обернуть половину издания в мех ваба.


- Я думаю, - сказал Джек Снид, - нам придется уделить пристальное внимание исследованиию на предмет Марсианского меха вабов.


Час спустя, еле ковыляющий Местерс, поддерживаемый редактором Джеком Снидом, садился напротив Лютера Шеперштейна, коммерческого агента кожевенного завода «Флоулесс Инкорпорейтед», у которой «Обелиск Букс» приобрел мех ваба для переплета каждой своей книги.


- В первую очередь, - сказал Местерс оживленным профессиональным тоном, - что такое мех ваба?


- По существу, - ответил Шеперштейн, - в том смысле, о котором вы спрашиваете, это мех марсианского ваба. Я знаю, это не говорит вам о многом, джентльмены, но это по крайне мере ориентир - постулат, с которым можно полностью согласиться и с которого мы сможем начать, чтобы построить в итоге нечто более внушительное. Чтобы быть вам полезным, позвольте мне объяснить природу самих вабов. Мех так высоко ценится, потому что, помимо других причин, он редкий. А редкий он потому, что вабы крайне редко умирают. Я имею ввиду, что убить ваба практически невозможно - даже слабого и старого. И даже если ваб убит, его мех продолжает жить. Это качество придает ему уникальную ценность в качестве декоративного материала. В вашем же случае, при переплетении долговечных драгоценных книг это означает увеличение срока эксплуатации.


Пока Шеперштейн бубнил, Местерс вздыхал и смотрел в окно. Редактор, стоя у него за спиной, делал загадочные короткие заметки с хмурым выражением на юном энергичном лице.


- То, что мы вам отгрузили, - продолжил Шеперштейн, - когда вы к нам пришли - помните, вы сами пришли к нам, мы вас не искали - было самыми лучшими, отборными шкурами из нашего огромного запаса. Эти живые шкуры сверкают своим собственным уникальным блеском. Ни на Марсе, ни дома на Земле нет ничего подобного. Если шкура порвана или поцарапана, то она восстанавливается сама. Шерсть растет и с течением времени становится все пышнее и пышнее, так что обложки ваших томов постепенно станут еще роскошнее и, как следствие, поднимутся в цене. Лет через десять качество ворса этих книжных переплетов из меха ваба…


Снид прервал его:


- Так эта шкура еще живая. Интересно. И ваб, как вы говорите, настолько ловок, что его практически невозможно убить, - Снид взглянул на Местерса. - Все тридцать с лишним изменений, сделанных в текстах наших книг, имеют отношение к бессмертию. Изменение в Лукреции типично: оригинальный текст учит, что человек - создание временное, и даже если он продолжит жить после смерти, это не имеет никакого значения, поскольку он не сохранит памяти о своем существовании в этом мире. На этом месте появляется ложный отрывок и рассказывает о будущей жизни, основанной на этой - как вы сами сказали, это полностью не соответствует философии Лукреция. Понимаете, что мы видим? Чертова вабова философия накладывает отпечаток на многих авторов. Что есть правда - начало или конец?


Он замолчал и продолжил царапать свои заметки.


- Как может шкура, - спросил Местерс, - пусть даже вечно живущая, оказать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан - страницы нарезаны, листы склеены и сшиты. Это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет из чертовой шкуры действительно живой, вряд ли я смогу в такое поверить.


Он свирепо посмотрел на Шаперштейна:


- Если она живая, то что делает ее живой?


- Мельчайшие частицы пищевых продуктов во взвешенном состоянии в атмосфере, - вежливо сказал Шаперштейн.


Поднявшись на ноги, Местерс сказал:


- Пойдемте. Это нелепо.


- Она вбирает частицы, - пояснил Шаперштейн, - через свои поры.


Тон его был величавым и несколько укоряющим.


Изучая свои заметки и не делая попытки встать вслед за своим работодателем, Джек Снид глубокомысленно произнес:


- Некоторые из исправленных текстов пленительны. Они или полностью подменяют оригинальный отрывок - и авторское мнение, как в случае с Лукрецием - или вносят искусные, почти незаметные коррективы - если это то самое слово - в тексты так, чтобы те соответствовали доктринам о вечной жизни. Основной вопрос заключается в следующем: мы столкнулись просто с мнением одной конкретной формы жизни, или ваб знает, о чем говорит? Например, поэма Лукреция: величайшая, прекраснейшая, интереснейшая - как стихи. Но как философия она может быть ошибочна. Я не знаю. Это не моя работа. Я всего лишь редактирую книги, а не пишу их. Последнее, что делает хороший редактор - это тенденциозно излагает материал в авторском тексте в соответствии с собственным мнением. Но что если ваб, или некая кожа пост-ваба, делает именно это?


Он замолчал.


Шеперштейн в ответ пробормотал:


- Мне было бы интересно узнать, не возрастает ли из-за этого цена...