Старый брюзга, президент издательства «Обелиск», раздражённо проворчал:


– Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати. Если в текст закралась ошибка, то ничего уже не поделаешь.


– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – если он прав, то это очень серьёзно, сэр. Мистер Брэндис требует, чтобы вся глава…


– Я прочёл его письмо и говорил с ним по видеофону. Мне известны его требования.


Мастерс прошествовал к окну своего кабинета и мрачно уставился на безжизненный, изрытый кратерами марсианский пейзаж, который он созерцал на протяжении столь многих десятилетий. «Пять тысяч экземпляров уже отпечатаны и переплетены, – думал он, – и половина этой партии отделана мехом марсианского уаба с золотым тиснением. Самый элегантный и дорогой материал, который мы только смогли найти. Тираж уже и так приносит убытки, а теперь ещё и это».


Книга лежала на его рабочем столе. Это была поэма «О природе вещей» Тита Лукреция Кара (1), переведённая возвышенным слогом выдающегося Джона Драйдена (2). Барни Мастерс сердито перелистал ещё хрустящие белоснежные страницы. «Кто мог предполагать, что на Марсе отыщется такой знаток столь древнего текста? – размышлял он. – А ведь человек, ожидавший его в приёмной, был лишь одним из восьми, кто написал или позвонил в «Обелиск» по поводу спорного отрывка. Спорного? Спорить-то было не о чем. Восемь местных латинистов были абсолютно правы. Весь вопрос состоял в том, как отделаться от них без скандала, заставить забыть, что они однажды заглянули в изданную «Обелиском» книгу и наткнулись на это место».


Мастерс нажал кнопку переговорного устройства на своём столе и велел секретарше:


– Что ж, пусть войдёт.


«Иначе этот мужчина так и будет торчать там вечно; такие типы, как он, настырно поджидают тебя снаружи. Эти учёные-буквоеды все такие. Кажется, что их терпение бесконечно».


В проёме распахнувшейся двери показался высокий седовласый мужчина в старомодных очках, которые обычно носили земляне, с портфелем в руках.


– Благодарю Вас, мистер Мастерс, – сказал он, проходя в кабинет. – Позвольте пояснить, сэр, почему моя организация считает эту ошибку столь серьёзной.


Он устроился у стола и резко расстегнул молнию своего портфеля.


– Как бы там ни было, но наша планета – колония. Мы позаимствовали у Земли все свои ценности, обычаи, предметы материальной культуры и традиции. УВВИПА рассматривает издание этой книги…


– УВВИПА? – прервал его Мастерс.


Он понятия не имел, что это, но страдальчески поморщился. «Надо думать, одна из многочисленных неусыпных контор, созданная для контроля всех печатных изданий, выходящих здесь на Марсе или прибывающих с Земли», – мелькнуло у него в голове.


– Управление по всеобщему выявлению искажений и подделок артефактов, – пояснил Брэндис. – Я захватил с собой верный экземпляр поэмы, изданный в переводе Драйдена, как и ваша местная книга.


«С каким же оскорбительным пренебрежением выделил он это слово «местная», как если бы «Обелиск» занимался чем-то неблаговидным, издавая книги», – отметил про себя Мастерс.


– Рассмотрим спорный отрывок. Но вначале прошу ознакомиться с моим экземпляром, где всё верно.


Он выложил на стол Мастерса порядком потрёпанный древний фолиант, изданный ещё на Земле.


– А вот этот же отрывок в экземпляре вашего издания, сэр.


Рядом с маленькой потрёпанной временем книжкой в скромной синей обложке появилась одна из шикарных больших книг в переплёте из меха уаба издательства «Обелиск».


– Позвольте мне пригласить сюда нашего ответственного редактора, – попросил Мастерс.


Нажав кнопку переговорного устройства, он обратился к мисс Хэнди:


– Пригласите сюда Джека Снида, пожалуйста.


– Слушаюсь, мистер Мастерс, – раздалось в ответ.

– Для цитирования из подлинного издания, – начал Брэндис, – мы выбрали следующие показательные строки в переводе с латинского языка.


Он смущённо хмыкнул, прочистил горло и начал читать:


Не ведать должны мы печали и страха,
Не может ведь тот, кого нет, оказаться несчастным,
Даже коль море с землей и с морями смешается небо,
Нам стоит лишь волнам судьбы покориться.


– Мне знаком этот отрывок, – оборвал его Мастерс с раздражением. Ему показалось, что мужчина вздумал поучать его, как если бы он был ребёнком.


– Этого четверостишия, – продолжил Брэндис, – нет в вашем издании, оно заменено другим, один бог знает, откуда там взявшимся. Позвольте мне.


Взяв в руки книгу издательства «Обелиск» с роскошной меховой отделкой, он перелистал страницы в поисках нужного места и начал читать:


Не ведать должны мы печали и страха,
Созданьям земным не знакомы се чувства,
Лишь в мире ином к нам придёт откровение:
Удел наш земной лишь врата в блаженную вечность.


Пристально глядя на Мастерса, Брэндис шумно захлопнул книгу в меховом переплёте.


– Самое досадное в том, что это четверостишие проповедует мысль, прямо противоположную сути всей книги. Откуда оно взялось? Ведь кто-то его сочинил. Это ни Драйден, и не Лукреций Кар.


Он не сводил глаз с Мастерса, как будто считал, что тот приложил к этому руку.


Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл ответственный редактор издания Джек Снид.


– Этот господин прав, – смиренно обратился он к своему боссу. – И это лишь одно из порядка тридцати расхождений с текстом оригинала. Когда мы начали получать письма, я скрупулёзно изучил всё произведение. Сейчас я составляю перечень ошибок, допущенных в других наших книгах, вышедших недавно. В нескольких из них я обнаружил и другие расхождения.


– Вы были последним, кто проверял рукопись до её передачи в печать, – констатировал Мастерс. – Были ли в ней эти ошибки на тот момент?


– Ни одной, – ответил Снид. – Я лично вычитывал гранки. Изменения появились только после переплёта книг, если в этом есть хоть какой-то смысл. Или, если быть более точным, они появились только в книгах, отделанных мехом уаба с золотым тиснением. С обычными книгами всё в порядке.


Мастерс моргнул.


– Но ведь они все изданы одной партией и отпечатаны на одном станке. Более того, изначально мы не планировали выпуск эксклюзивных книг в дорогом переплёте. Всё решилось буквально в последний момент, когда контора предложила отделать половину партии книг мехом.


– Полагаю, – заметил Джек Снид, – нам необходимо тщательно изучить, что представляет собой этот марсианский мех.


Через час Мастерс, кажущийся ещё более постаревшим и разбитым, в сопровождении своего ответственного редактора Джека Снида, сидел напротив Лютера Сеперштейна, делового агента мехозаготовительной фирмы «Безупречность Инкорпорейтид». От неё издательство получило мех уаба, которым и были отделаны книги.


– Прежде всего, – напористо начал Мастерс в своей профессиональной манере, – что собой представляет этот мех?


– По сути, – начал Сеперштейн, – то, о чём вы спрашиваете, это мех марсианского уаба. Я понимаю, что это практически ни о чём вам не говорит, господа, но пусть это станет некоей отправной точкой, той аксиомой, с которой мы все можем согласиться, а затем перейти к чему-то более неординарному. Чтобы мое объяснение выглядело более понятным, позвольте немного рассказать о самом звере. Его мех стоит дорого, в частности потому, что он необычайно редкий. Это связано с тем, что умирать уабу случается нечасто. Я имею в виду, что зверя почти невозможно убить, даже если он болен и стар. Но и когда это удаётся, его шкура продолжает жить. Это качество предопределяет её уникальную ценность для отделки интерьеров домов или, как в вашем случае, переплётов выдающихся драгоценных книг, предназначенных жить в веках.


Мастерс вздохнул, хмуро созерцая пейзаж за окном под монотонную речь Сеперштейна. Рядом с ним ответственный редактор делал краткие пометки, сохраняя на своём молодом энергичном лице мрачное выражение.


– Когда вы обратились к нам, – продолжил Сеперштейн, – не забывайте, что именно вы пришли к нам, а не мы искали встречи с вами, мы снабдили вас отборнейшими, безупречными шкурами из своих огромных запасов. Эти живые шкуры переливаются уникальным блеском; ни на Марсе, ни дома на Земле нет ничего, что могло бы сравниться с ними. При разрыве или царапине шкура восстанавливает сама себя. Месяц за месяцем она продолжает расти и становится всё более мягкой и шелковистой. Это делает ваши книги ещё более роскошными и, соответственно, ещё более желанными. Через десять лет качество меховых переплётов этих книг…


– Так шкура всё ещё жива, – перебил его Снид, – Интересно. А уаб по-вашему настолько ловок, что его практически невозможно убить.


Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.


– Каждое из тридцати разночтений, появившихся в тексте наших книг, затрагивает тему бессмертия. В оригинальном сочинении Лукреция говорится, что человек приходит в этот мир лишь на время. И даже если он будет жить после смерти, это не имеет значения, поскольку он не будет помнить о своём земном бытие. Вместо этого появляется новый фальшивый отрывок, в котором прямо говорится о том, что жизнь не заканчивается. Как вы понимаете, это полностью расходится с философией Лукреция. Вы осознаёте, с чем мы столкнулись, не так ли? Проклятая философия уаба подменила собой замыслы различных авторов. В этом вся суть. От начала и до конца, – он оборвал свою речь и вернулся к записям.


– Как может шкура, – требовательно воскликнул Мастерс, – пусть даже бессмертная, влиять на содержание книги? Текст уже отпечатан, страницы разрезаны, переплёты проклеены и прошиты. Это противоречит здравому смыслу, даже если переплёт, то есть эта проклятущая шкура, всё ещё жива, во что верится с трудом.


Он перевёл взгляд на Сеперштейна.


– Если она продолжает жить, то за счёт чего?


–За счёт содержащейся в воздухе взвеси мельчайших питательных частиц, – с готовностью пояснил Сеперштейн.


– Нам пора, – бросил Мастерс, поднявшись, – Всё это просто нелепо.


– Шкура вдыхает питательные микрочастицы через свои поры, – продолжил Сеперштейн. Его слова прозвучали веско, с едва уловимым укором.


Джек Снид не двинулся вслед за боссом. Просматривая свои заметки, он задумчиво произнёс:


– Некоторые из изменённых отрывков просто прекрасны. Они не являются грубой противоположностью оригинальному тексту и замыслу автора, в нашем случае Лукреция, а лишь вводят очень утончённые, едва заметные штрихи, если можно так выразиться, привнося в содержание текста доктрину о вечной жизни. Вопрос только в том, имеем ли мы дело просто с мнением отдельно взятой формы жизни или уаб действительно знает, о чём говорит? Поэма Лукреция – великое, потрясающее по своей красоте и весьма захватывающее сочинение. Но, возможно, что заложенная в нём философская мысль ошибочна. Я не знаю. Это не входит в мои обязанности. Я лишь редактирую книги, а не пишу их. Последняя вещь, которую может совершить хороший редактор, это начать вставлять отсебятину в авторский текст. Но это как раз то, чем занимается наш уаб или пережившая его шкура, – подытожил он и умолк.


– Интересно, добавил ли он что-нибудь ценное, – отозвался Сеперштейн.


(1) Тит Лукреций Кар (Titus Lucretius Carus) – римский поэт и философ-материалист (ок. 99 – 55 до н.э.). В рассказе идёт речь о его дидактическом эпосе – поэме «De Rerum Natura» («О природе вещей»), излагающей учение греческого философа Эпикура. Поэма является единственным полностью сохранившийся памятник материалистической мысли древности.

(2) Джон Драйден (John Dryden) (1963-1700 гг.) – английский поэт, драматург, критик, переводчик, эссеист и теоретик литературы, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих и более других способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. Он назван известным поэтом Т.С. Элиотом одним из трех величайших (наряду с Шекспиром и Мильтоном) представителей английской литературы 17 в.