- А я, мисс Хэнди, видеть его не желаю, - директор издательства «Обелиск», человек старый и раздражительный, явно закипал, - поздно править текст, если номер уже в печати.
- Да, но мистер Мастерс, это не просто ошибка, сэр, - настаивала Хэнди. – Мистер Брэндис, если он прав, утверждает, что целая глава…
- Что он там утверждает мне прекрасно известно – мало того, что письмо прислал, еще и по видеофону звонит.
Мастерс прошелся по кабинету и уставился в окно, где открывалась печальная картина засушливой, изрытой кратерами поверхности Марса. Сколько же десятилетий он на нее смотрит. Пять тысяч экземпляров напечатаны, переплетены, - раздумывал он, - и, мало того, половина из них обработана золотым тиснением, самым элегантным и дорогим мехом, какой только можно найти – марсианский уаб. Столько денег потрачено, и вот на тебе.


На столе лежал готовый экземпляр книги. Лукреций «О природе вещей» в переводе Джона Драйдена - высокий, благородный стиль. Барни Мастерс сердито полистал белоснежные страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе кто-то разбирается в тонкостях древнего языка, - размышлял он. - И человек, ожидающий в приемной – лишь один из тех восьми, кто писал или звонил в «Обелиск» насчет спорного фрагмента. Спорного? Какой там спор? Восемь местных ученых - знатоков латыни - безусловно, правы. Главное сейчас – от них избавиться, да так, чтоб и думать забыли о нашем издании, а про «ляпы» тем более.
Мастерс включил селектор и сказал секретарше:
- Хорошо, пусть войдет.
Если такого не принять, он, пожалуй, разобьет лагерь под дверью. Терпения ученым не занимать.


Дверь открылась и на пороге, сжимая в руках портфель, показался высокий седой мужчина в старомодных очках – не иначе, как на Земле купил.
- Благодарю вас, мистер Мастерс, - входя в кабинет, сказал посетитель, - позвольте, я все объясню, сэр. Наша организация считает, что подобные ошибки нельзя допускать. Это очень важно.
Брэндис присел к столу и торопливо расстегнул портфель.
- Мы ведь колонисты. Земля – наш дом, с которого мы захватили с собой и нравы, и культуру, и обычаи – все, что посчитали нужным. «УПФИЛКВЦ» считает, что если выйдет ваша книга …
- «УПФИЛКВЦ»? – прервав собеседника, недоуменно переспросил директор.
Название организации ни о чем не говорило, но он все равно тяжело вздохнул. Очевидно, еще одна кучка ненормальных, которым больше нечего делать, как под микроскопом разглядывать издания, притом все подряд: и местные и присланные с Земли.
- Ударим по фальсификациям и ложной культуре в целом, - расшифровал Брэндис, и снова вернулся к больной теме. – У меня с собой безупречный, изданный на Земле, трактат “О природе вещей” в переводе того же Драйдена, в котором готовится ваше местное издание.
«Местное» – значит, никуда не годное, явно прозвучало в голосе ученого. Похоже, мне должно быть стыдно, что «Обелиск» смеет издавать книги, подумал Мастерс
- Давайте рассмотрим недостоверные фрагменты. Настоятельно вам рекомендую сначала прочитать их в моем экземпляре, - продолжал ученый, выкладывая на стол открытую книгу, весьма старое и потрепанное земное издание, - в нем нет ошибок. А потом, сэр, в вашем. – Рядом с маленькой потрепанной книжкой он положил большую и, благодаря меху уаба, подчеркнуто красивую книгу издательства “Обелиск”.
- Одну минуту, я вызову ответственного редактора, - директор включил селектор и попросил секретаршу, - пожалуйста, пригласите ко мне Джека Снида.
- Хорошо, мистер Мастерс.
А Брэндис вел дальше:
- Вот цитата из оригинала, стихотворная система не искажает латынь. Кх-кх, - ученый специально прокашлялся и зачитал вслух:

Больше не будет горя и боли
И ничего не испытывать вволю:
Ни бегать, ни плавать в раю, ни творить –
Без тела душа может только парить.

- Знаю, читал, - грубо перебил уязвленный Мастерс – ему читали лекцию, как ребенку.
- Этого четверостишия, - как ни в чем не бывало, продолжал Брэндис, - у вас нет, а на его месте появляется другое – бог знает какого происхождения. Позвольте.
Ученый взял роскошный, отделанный мехом уаба, экземпляр “Обелиска”, полистал, нашел нужное место и зачитал:

Больше не будет горя и боли,
Что можешь знать ты в земной неволе.
Лишь после смерти становится ясно –
Жизнь на земле далеко не прекрасна.

Ученый взглянул на директора и звучно захлопнул книгу.
- Что больше всего раздражает, - возмущенно сказал он, - это четверостишие полностью противоречит оригиналу. Кто-то же это написал! Точно, не Драйден и, уж конечно, не Лукреций. Тогда кто?
Он так посмотрел на Мастерса, будто не сомневался, что это его рук дело.
В это время в кабинет зашел ответственный редактор Джек Снид, и, обращаясь к директору, уныло подтвердил:
- Он прав. И это только начало. В тексте еще около тридцати подобных ошибок. Все, о чем сообщалось в письмах, оказалось правдой. Тогда я взял наш каталог недавно опубликованных книг и стал проверять их все подряд. – Покряхтев, добавил: - Несколько из них тоже испорчено.
- Перед тем, как книга отправилась в печать, вы, как редактор, ответственный за выпуск, последним проверяли текст. Ошибки нашли?
- Ни в коем случае. Мало того, я и гранки сам проверял – в них поправок еще не было. Текст изменился уже в переплетенных книгах, как ни бессмысленно это звучит. Если еще точнее, то пострадали книги, украшенные золотом и мехом уаба. Обычные экземпляры, в картонном переплете, в полном порядке.
Мастерс удивленно моргнул:
- Но все книги под одной редакцией. Все вместе отправлены в печать. Мы даже не собирались издавать трактат в эксклюзивном, безумно дорогом переплете. Все решилось в последнюю минуту, когда торговая контора предложила, чтобы половину книг украсил мех уаба.
- По-моему, стоит присмотреться к этому меху повнимательней, - решительно заявил Снид.


Через час, в сопровождении редактора, постаревший Мастерс проковылял в кабинет Лютера Саперштейна, поверенного в делах компании «Флолес Инкорпорейтед», у которой «Обелиск» и купил злополучный мех.
- Прежде всего, давайте разберемся с мехом уаба. Что он собой представляет? - придав голосу бодрости, приступил к делу Мастерс.
- В принципе, в том смысле, в каком вы спросили – это мех уаба, марсианского животного. Знаю, это мало о чем говорит, просто некая точка отсчета, постулат, скажем так, с которого, если угодно, давайте начнем, а потом углубим и расширим наши познания. Разрешите оказать вам услугу – предоставить сведения о качествах, присущих самому уабу. Его мех ценится, прежде всего, наряду конечно с другими причинами, из-за своей редкости. Уаб редко умирает, соответственно и мех его большая редкость. Дело в том, что уаба практически невозможно убить, даже старого и больного. К тому же после смерти уаба, мех остается живым. Благодаря такому достоинству, он превращается в уникальное домашнее сокровище или вечный переплет для бесценных книг, вы, например, для этого его и купили.
Пока Саперштейн бубнил, Мастерс вздыхал и отсутствующим взглядом смотрел в окно. А рядом с ним сидел Снид и записывал что-то кратко и непонятно. Его молодое, энергичное лицо превратилось в угрюмую маску.
- Мех, который мы вам продали по вашей просьбе, прошу заметить, вы к нам обратились, а не наоборот, самый лучший из наших огромных запасов. Уникальный живой мех, который светится сам по себе. Ничего подобного больше нет ни на Марсе, ни на Земле. Мех можно порвать или поцарапать, но он зарастает. С каждым месяцем все длиннее ворс, все роскошней обложки, и тем желанней сама книга. Спустя десять лет, ворс станет таким пушистым, что книги в переплете из меха уаба…
- Значит мех все еще живой, - перебил Саперштейна редактор, - занятно. И уаб, как вы сказали, так ловок, что его практически невозможно убить.- Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. - Каждая из тридцати с лишним поправок в тексте наших книг связана с бессмертием. Взгляды Лукреция не оригинальны: в поэме сказано, что земная жизнь не вечная, если даже человек после смерти и остается в живых, то что толку, если он забывает о нынешнем существовании. Текст изменился до неузнаваемости, в нем говорится о вечной жизни, что совершенно противоречит философии автора. Вы понимаете, что получается, не так ли? Философия проклятых уабов накладывается на авторскую. Все именно так от начала и до конца.
Снид умолк и, больше не сказав ни слова, принялся опять что-то писать. Мастерс наконец, тоже заговорил:
- Как может мех, даже вечно живой, изменить содержание книги? Текст уже напечатан – страницы разрезаны, фолиант склеен и сшит. В голове не укладывается. Даже если чертов мех и на самом деле жив, мда, в такое трудно поверить, - он взглянул на поверенного, - хорошо, допустим, жив, и в чем проявляется его жизнь?
- Мельчайшие органические частицы во взвешенном состоянии в атмосфере, - вежливо ответил Саперштейн.
- Пойдем. Это просто смешно, - сказал Мастерс редактору и демонстративно поднялся.
- Мех вдыхает частицы через поры, - укоризненным тоном заметил Саперштейн, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство.
Снид, в отличие от работодателя, не двинулся с места. Не отрывая взгляда от своих записей, он задумчиво сказал:
- Некоторые поправки просто восхитительны. Они то полностью меняют первоначальный смысл, как в поэме Лукреция, то едва различимы, практически невидимы: просто меняется какое-то слово и получается, что автор вполне согласен с доктриной о вечной жизни. Вот что интересно – мы столкнулись просто с мнением одного из живых существ, или уабы на самом деле правы? Поэма Лукреция, к примеру, великолепна, прекрасна, очень увлекательна, как поэзия. Но с точки зрения философии, возможно, неверна. Не знаю. Не мое это дело, я редактор, а не писатель. Ни один хороший редактор не посмеет истолковывать авторский текст, как ему вздумается. Именно этим уаб, или, по крайней мере, мех бывшего уаба, и занимается.
- Да, интересно, прав мех или нет, - заметил Саперштейн.