Стоит ли судить о книге по обложке?

Филип К. Дик

Барни Мастерс, почтенный директор издательства «Обелиск», был в дурном расположении духа.

– Я не желаю его видеть, мисс Хэнди, – раздраженно выговаривал он секретарю. – Книга уже издана, и если в ее тексте была ошибка, ничего не поделаешь.

– Но, мистер Мастерс, это очень серьезная ошибка, – возразила мисс Хэнди, – если мистер Брэндис прав. Он утверждает, что целая глава…

– Читал я его письмо, да еще говорил с ним по видеотелефону. Я знаю о его претензиях.

Мастерс подошел к окну кабинета и пристально вгляделся в бесплодную, обезображенную воронками марсианскую пустыню. Этот пейзаж неизменно помогал ему собраться с мыслями на протяжении стольких десятков лет. «Мы выпустили пятьсот экземпляров книги, – думал он, – и половина из них переплетена в марсианский вубер с золотым тиснением. Это самый изысканный и дорогой материал, какой только можно найти. Мы уже теряем деньги на этом издании, и тут еще это».

Одна из этих книг лежала на его столе – «О природе вещей» Лукреция, в прекрасном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс переворачивал хрустящие белые листы и сердито размышлял, что вряд ли можно было ожидать от кого-либо на Марсе такого основательного знания столь древнего текста. Но в приемной его ожидал один из тех восьмерых, кто уже сообщил в издательство «Обелиск» о спорном отрывке.

Спорный? Здесь не о чем спорить. Восемь местных знатоков латыни правы. Вопрос в том, как уговорить их, чтобы они отступили, не привлекая всеобщего внимания, и забыли о том, что когда-либо читали эту книгу в издании «Обелиска» и обнаружили возмутительный отрывок, о котором и идет речь.

– Ладно, пригласите его, – наконец сказал Мастерс по внутренней связи секретарю. Иначе этот человек никогда не уйдет, люди вроде него могут поселиться в приемной. Ученые обычно таковы – кажется, их терпение бесконечно.

Дверь открылась, и в ней замаячил высокий седоволосый мужчина в старомодных, в земном стиле, очках, с портфелем в руках.

– Благодарю Вас, мистер Мастерс, – произнес он, входя. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему наша организация придает большое значение ошибкам такого рода. – Он уселся за стол и поспешно открыл портфель. – Мы ведь живем на колонизированной планете. Все наши ценности, традиции, обычаи и артефакты дошли до нас с Земли. ВАХИФАШ рассматривает издание вами этой книги как…

– ВАХИФАШ? – вмешался Мастерс. Он никогда не слышал о нем, но все равно тяжело вздохнул. Ясно, что это одно из многочисленных бдительных до помешательства учреждений, которые внимательно изучают всю печатную продукцию, как изданную здесь, на Марсе, так и прибывшую с Земли.

– Всеобщая ассоциация хранителей от искажения и фальсификации артефактов и шедевров, – пояснил Брэндис. – У меня с собой подлинное, достоверное земное издание книги «О природе вещей». В переводе Драйдена – как и ваше местное издание.

Он произнес слово «местное» так, что оно прозвучало как «гнусное» и «посредственное». «Как будто, – грустно подумал Мастерс, – «Обелиск» делает что-то сомнительное в книгопечатании в целом».

– Давайте рассмотрим подложные вставки в текст, – продолжил Брэндис. – Предлагаю для начала изучить мою книгу, в которой отрывок напечатан точно, – он раскрыл старую, потрепанную, изданную на Земле книгу и положил ее на стол перед Мастерсом. – И затем, сэр, экземпляр вашего собственного издания, тот же отрывок.

Рядом с маленькой старинной книгой в голубой обложке Брэндис положил один из больших и прекрасных, переплетенных в вубер экземпляров, напечатанных издательством «Обелиск».

– Позвольте мне вызвать сюда моего выпускающего редактора, – произнес Мастерс. – Пусть Джек Снид зайдет ко мне, пожалуйста, – сказал он по внутренней связи секретарю.

– Да, мистер Мастерс, – ответила мисс Хэнди.

– Цитируя старинное издание, – сказал Брэндис, – мы получаем вот такой ритмический перевод с латыни. Кхе-кхе! – он неловко прочистил горло и затем начал читать вслух:

От горя, печали и боли мы будем свободны,
Не чувствуя, нас ведь не станет. Пусть даже внезапно
Твердыни уйдут все в моря, а моря – в небеса, всё
Недвижны мы будем, пока не сметет нас стихия.

– Я знаю отрывок, – резко сказал Мастерс, почувствовав себя задетым: Брэндис поучал его, как ребенка.

– Это четверостишие, – сказал Брэндис, – отсутствует в вашем издании, и на его месте появилось следующее сомнительное четверостишие – только бог знает, чьего авторства. С вашего позволения. – Взяв переплетенное в вубер роскошное издание «Обелиска», он пролистал его, нашел нужное место и стал читать:

От горя, печали и боли мы будем свободны,
Неслышны, невидимы тем, кто живет на земле. И
Погибнув, навек отдалимся от бед и печалей:
Земной наш удел есть предвестник безбрежного счастья.

Свирепо посмотрев на Мастерса, Брэндис громко захлопнул книгу.

– И что самое возмутительное, – сказал Брэндис, – это четверостишие превозносит идеи, противоположные замыслу всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден не писал его, и Лукреций тоже нет. – Он посмотрел на Мастерса так, словно подозревал в этом его.

Дверь кабинета открылась, и вошел редактор, Джек Снид.

– Он прав, – сказал он безропотно своему руководителю. – И это только одна переделка в тексте, а всего их около тридцати. С тех пор, как начали поступать жалобы, я одолел всю книгу. Сейчас я взялся за остальные наши недавние издания, не пользовавшиеся успехом. И уже нашел изменения в некоторых из них тоже, – пробормотал он.

– Вы – последний, кто выверял корректуру перед тем, как она была отправлена наборщикам, – сказал Мастерс. – Были ли в ней ошибки тогда?

– Нет, конечно, – ответил Снид, – и я читал гранки лично, в них также не было переделок. Изменений не было, пока не был выпущен весь тираж, если это имеет какой-то смысл. Точнее, пока не появились экземпляры, переплетенные в вубер с золотым тиснением. С книгами в обычной картонной обложке все в порядке.

– Но они все одного издания, – сказал Мастерс, моргнув. – Они печатались одновременно. На самом деле, изначально не планировался особенный, более дорогой переплет. Только в самый последний момент мы обсудили это, и контора посоветовала предложить читателям половину тиража в вубере.

– Видимо, – сказал Джек Снид, – нам придется проделать кропотливую работу по изучению марсианского вубера.

Спустя час усталый, изможденный Мастерс, вместе с редактором, Джеком Снидом, сидели напротив Лютера Саперштейна, торгового представителя кожевенной фабрики корпорации «Безупречный», где издательство «Обелиск» закупило вубер, использовавшийся для переплета книг.

– Во-первых, что такое вубер? – спросил Мастерс, отрывисто и по-деловому.

– По существу, в том смысле, который вы вкладываете в вопрос, это шкура марсианского вуба, – ответил Саперштейн. – Я знаю, что это ни о чем вам не говорит, господа, но, по меньшей мере, это отправная точка, исходное суждение, с которым мы все можем согласиться и с которого мы можем начать и выстроить нечто более внушительное. Чтобы быть более полезным, позвольте мне вкратце рассказать вам о природе самого вуба. Его шкура очень ценна потому что, помимо всего прочего, она редкая. А редкая она, потому что вуб очень редко умирает. Под этим я подразумеваю, что почти невозможно убить вуба – даже больного или старого. И, даже если вуб убит, его шкура продолжает жить. Это качество придает ей исключительную ценность для оформления домов, или, как в вашем случае, для переплета долговечных, ценных книг, предназначенных для того, чтобы выдержать испытание временем.

Пока Саперштейн гундосил, Мастерс, вздыхая, отрешенно вглядывался в окно. Редактор сидел рядом и делал краткие непонятные заметки, странно было видеть угрюмое выражение на его юном, живом лице.

– Мы предоставили вам, – сказал Саперштейн, – когда вы пришли к нам – и помните, это ведь вы обратились к нам, мы не искали вас – самые отборные, безупречные шкуры из наших огромных запасов товара. Эти живые шкуры светятся особенным, неповторимым блеском. Ничто другое ни на Марсе, ни на нашей матушке-Земле, не может сравниться с ними. Разорванная или поцарапанная, шкура восстанавливается. Она растет, и с каждым месяцем становится все более и более пышной, так что обложки ваших книг становятся все более роскошными, а значит, растет и спрос на них. Через каких-нибудь десять лет качество вубера, в который переплетены эти книги…

– То есть шкура еще живая? – вмешался Снид. – Интересно. И вуб, как вы сказали, настолько проворный, что в сущности его невозможно убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Все до единого из тридцати с лишним изменений, сделанных в текстах наших книг, касаются бессмертия. Переиздание Лукреция обычное. Подлинный текст поучает, что человек существует временно, и даже если он выживет после смерти, это не имеет значения, ведь у него не будет никаких воспоминаний о его существовании на этом свете. Взамен появляется новый подложный отрывок, в котором решительно говорится о вечной жизни, как продолжении земного существования. И по вашим словам, это полностью расходится со всей философией Лукреция. Вы понимаете, с чем мы имеем дело, не правда ли? Вуб привнес свои дьявольские воззрения в философские идеи различных авторов. Вот в чем дело, от начала и до конца. – Он внезапно прервался и безмолвно продолжил чиркать свои пометки.

– Как может шкура, – настойчиво спросил Мастерс, – даже вечно живая, воздействовать на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и прошиты. Это безумие. Даже если обложка, эта злосчастная шкура, и в самом деле живая – хотя верится с трудом. Если она живая, за счет чего она продолжает жить? – произнес он, свирепо глядя на Саперштейна.

– Мельчайшие крупицы пищи, взвешенные в воздухе, – мягко ответил Саперштейн.

– Мы уходим. Это нелепо, – возмутился Мастерс, вскочив со своего места.

– Она вдыхает частицы через поры, – пояснил Саперштейн с достоинством и даже с укоризной.

Не встав вслед за Мастерсом, Джек Снид продолжил изучать свои записи, а затем задумчиво произнес:

– Некоторые из исправленных текстов просто восхитительны. Изменения разнообразны – от полной переделки первоначального отрывка, как в случае с Лукрецием, до очень тонких, едва различимых – всего в одно слово – поправок – в текстах, более близких к идее вечной жизни. И на самом деле вопрос в том, имеем ли мы дело всего-навсего с убеждениями одной особенной формы жизни, или вуб знает, о чем он говорит? Поэма Лукреция, например, величественная, красивая, интересная – как поэзия. Но, как философия, она может быть и ошибочна. Я не знаю. Это не моя работа. Я просто редактирую книги. Я не пишу их. Хороший редактор никогда не правит на свой лад авторский текст. Но вуб, или, во всяком случае, оставшаяся от него шкура, именно этим и занимается.

С этими словами Снид замолк, а Саперштейн продолжил:

– Интересно, прибавляет ли она при этом что-либо ценное?