НЕ ОБЛОЖКОЙ ЕДИНОЙ
Филип К. Дик

Пожилой раздражительный директор издательства «Литературные обелиски» возмущенно бросил:

- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Тираж выпущен; если в тексте ошибка, мы уже не в силах ничего изменить.

- Но мистер Мастерс! - пискнула мисс Хэнди, - Это такая серьезная ошибка, сэр. Конечно, если он прав. Мистер Брендис утверждает, что вся глава…

- Я читал его письмо и уже имел c ним беседу по видфону. Я знаю, что он утверждает, – Мастерс подошел к окну кабинета и мрачно глянул на безводную, в шрамах кратеров, поверхность Марса - пейзаж, который он неизменно лицезрел уже много десятков лет.

- Отпечатано и переплетено пять тысяч экземпляров, - подумал он. - Из них – половина с золотым тиснением и в переплете из шкуры марсианского ваба. Самый богатый и дорогой материал, какой удалось найти. Издание и так оказалось убыточным, – а теперь еще это.

На его столе лежала книга. «О природе вещей» Тита Лукреция Кара (1*) в переводе Джона Драйдена (2*) – возвышенные стихи, высокий слог. Барни Мастерс в сердцах перелистал хрусткие белые страницы.

- Надо же, и на Марсе нашлись знатоки этого античного текста; кто бы мог предположить? – подумал он. А в приемной ведь сейчас дожидается только один из тех восьми, кто уже написал или позвонил в «Обелиски» по поводу спорного фрагмента.

Да что там – спорного. Тут спорь – не спорь, а восемь местных латинистов правы. Теперь вопрос только в том, как бы их убедить не поднимать особого шума и вообще забыть, что они открывали «Обелисковский» томик и наткнулись на этот перевранный текст.

Нажав клавишу интеркома, Мастерс сказал секретарше:

- Ладно; пусть войдет.

А то ведь от посетителя иначе никак не избавиться; такие типы готовы до бесконечности ждать под дверью. Этим книгочеям всем как одному терпения не занимать.

В дверном проеме возник высокий седовласый мужчина в старомодных очках земного стиля и с портфелем в руке.

- Благодарю Вас, мистер Мастерс, - начал он от самого порога. – Позвольте объяснить, почему моя организация придает подобным ошибкам столь огромное значение, - он уселся у стола и деловито открыл портфель. – Мы как-никак – планета-колония. Все наши ценности, обычаи, памятники культуры и традиции пришли к нам с Земли. «ХЕРАСИ» считает появление этой книги в вашем издательстве...

- «ХЕРАСИ»! – простонал Мастерс, хотя название услышал впервые. Так вот кто перед ним - представитель одной из ассоциаций сверхбдительных шизоидов; они проверяют до последней буквы все выходящее из печатного станка и плодятся во множестве на местной марсианской почве или прибывают с Земли.

- Мы – Хранители Естественности Раритетов, Артефактов, Сокровищ Интеллекта, - пояснил Брендис. – У меня с собой – аутентичное и достоверное земное издание «О природе вещей»; также в переводе Драйдена, как и ваше местное издание.


Он так выделил голосом слово «местное», словно оно обозначало что-то грязное и второсортное.

- Его послушать, - мелькнула мысль у Мастерса, - так можно подумать, наши «Обелиски» книгопечатанием подрывают общественную мораль.

- Рассмотрим чужеродные интерполяции. Будьте добры вначале изучить мой экземпляр, - посетитель выложил на стол перед Мастерсом зачитанную, с пожелтевшей бумагой, книгу земного издания, открытую на нужной странице, - где данный фрагмент представлен в его подлинном виде. А затем, сэр, обратимся к вашему изданию; тот же фрагмент. – Рядом с ветхой голубой книжицей лег большой роскошный том в вабьем переплете, продукт «Литературных обелисков».

- Разрешите, я приглашу выпускающего редактора, - перебил Мастерс. Нажав клавишу интеркома, он обратился к мисс Хэнди. – Пожалуйста, попросите Джека Снида зайти ко мне.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- Цитата из аутентичного издания, - объявил Брендис. – С передачей метра латинского стиха. Кхм—кхм.

Многозначительно прочистив горло, он продекламировал:

Значит, нам смерть – ничто и ничуть не имеет значенья, / Ежели смертной должна непременно быть духа природа… / … Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся / Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно, / С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине, / И никаких ощущений у нас не пробудится больше, / Даже коль море с землёй и с морями смешается небо. (3*)

- Я знаю этот текст, - резко сказал Мастерс, почувствовав себя задетым; посетитель читал ему лекцию, как ребенку малому.

- Этот текст, - заметил Брендис, - отсутствует в вашем издании, а вместо него фигурируют следующие подложные строки Бог знает чьего авторства. Разрешите-ка, – взяв в руки роскошный «Обелисковский» том, переплетенный в ваба, он пошуршал страницами, нашел нужное место и зачитал:

Значит, нам смерть – ничто и ничуть не имеет значенья, / Раз уж бессмертна на веки всенепременно лишь духа природа... /… Так только когда нас не станет, когда разойдутся / Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно, / Дух сможет подлинно наш пробудиться по тела кончине, / И никаких он пределов не встретит вовеки для постижения мира, / Доколе море с землёй и с морями смешается небо.

Метнув в Мастерса уничижительный взгляд, Брендис с шумом захлопнул том в мохнатом переплете.

– И более всего нас беспокоит, - продолжил Брендис, - что данный фрагмент несет в себе идею, диаметрально противоположную идее всей книги как таковой. Откуда он взялся? Написал же его кто-то; Драйден не писал, Тит Лукреций не писал, - он сверлил Мастерса взглядом, словно обвинял того в самоличной фальсификации.

Тут дверь отворилась, и в кабинет вошел выпускающий редактор издательства Джек Снид.

– Он прав, - уныло доложил редактор шефу, – и это только одно изменение из примерно тридцати в общей сложности; когда начали приходить письма, я перепроверил весь текст. А потом перепроверил и остальные тексты, которые выходили в последнее время в соответствии с нашим планом издания и каталогом на осень, - и неохотно добавил, - в некоторых тоже всплыли искажения.

Мастерс чуть не задохнулся от возмущения:

- Вы, выпускающий редактор, последним вычитывали тексты перед отправкой в набор. Хотите сказать, что эти ошибки были в них уже тогда?

- Ни в коем разе, - возразил Снид. – И я лично вычитывал гранки; в гранках изменений тоже не было. Изменения всплывают только после выхода последних переплетенных экземпляров, как бы абсурдно это ни звучало. Если точнее, они появляются только в экземплярах с тиснением и в переплете из ваба. В обычных экземплярах в картонном переплете тексты верные.

Мастерс мигнул от неожиданности:

- Но тираж один и тот же. Они печатались в один прогон. Мы даже не планировали сначала выпускать эксклюзив в дорогом переплете; идея всплыла в последнюю минуту во время обсуждения в руководстве, когда отдел маркетинга предложил позиционировать половину тиража в дорогих вабьих переплетах.

- Выходит, - сказал Джек Снид, - нам нужно провести углубленное исследование свойств шкуры марсианского ваба.


Часом позже постаревший и осунувшийся Мастерс в сопровождении выпускающего редактора Джека Снида сидел перед Лютером Заперштейном, коммерческим агентом пушной фирмы «Красота Инкорпорейтед»; именно у них «Литературные обелиски» приобрели шкуры ваба на переплеты.

- Во-первых, - начал Мастерс профессионально-деловитым тоном. – Что представляет собой шкура ваба?

- В принципе, - протянул Заперштейн, - это шкура, которую сняли с марсианского ваба; таков ответ на ваш вопрос в том виде, в каком вы его задали. Но, насколько я понял, джентльмены, это вам практически ничего не говорит, поэтому давайте хотя бы примем данное утверждение за отправную точку, за постулат, с которым мы все согласны, с которого можно начать беседу, чтобы перейти затем к более впечатляющим аспектам. Чтобы разговор вышел более содержательным, разрешите немного рассказать вам о природе самого ваба. Пушнина ценится среди всего прочего за свою редкость. Шкуры ваба редки, потому что вабы очень редко умирают. Этим я хочу сказать, что ваба – даже больную или старую особь - практически невозможно лишить жизни. И даже после того, как ваб оказывается убит, его шкура продолжает жить. Именно этим свойством объясняется уникальность таких шкур в качестве элементов декора или – как в вашем случае – практически вечного переплета для любимых книг непреходящей ценности, которые будут передаваться из поколения в поколение.

Мастерс вздохнул и тоскливо уставился в окно, слушая заунывный голос Заперштейна. Выпускающий редактор, сидящий рядом с мрачным выражением на юном энергичном лице, что-то конспектировал таинственной скорописью.

- Когда вы обратились к нам… – тут я подчеркиваю: вы сами к нам пришли, а не мы на вас вышли, - продолжал Заперштейн, - мы поставили вашему издательству самые отборные, самые безупречные шкуры из всех имеющихся на нашем гигантском складе. Эти уникальные шкуры блестят собственным живым блеском; ни здесь на Марсе, ни на старушке Земле нет ничего похожего даже отдаленно. Порванная или поцарапанная шкура самовосстанавливается. Со временем на ней отрастает все более роскошный волос, и тем самым ценность – а, следовательно, и уникальность - ваших томов постоянно повышается. Пройдет десяток лет, и качество волоса на этих переплетах из ваба…

Но тут Снид перебил его:

– Выходит, шкура до сих пор живая. Интересно. А сам ваб, по вашим словам, еще тот зверь, замучишься, пока его убьешь, - он выразительно глянул в сторону Мастерса. – Все эти тридцать с лишним изменений в текстах наших книг – все до последнего – так или иначе связаны с бессмертием. Переиначенный фрагмент из Лукреция Кара очень типичен в этом отношении; оригинальный текст гласит, что природа человека преходяща, что даже если жизнь после смерти и существует, значения она ничуть не имеет, ибо душа не помнит ничего о своей земной жизни после того, как разойдется с телом. Однако на его месте появляются новые переиначенные строки, которые напрямую говорят о будущей жизни в продолжение нынешней; как Вы сказали, налицо полный диссонанс со всей философией Тита Лукреция. Вы ведь осознаёте, с чем мы столкнулись?! Философия этого чертова ваба применительно к взглядам различных авторов. Вот что это такое по сути, - он осекся и в молчании снова стал что-то торопливо царапать в блокноте.

- Да как может какая-то шкура – даже вечно живая, - взорвался Мастерс, - повлиять на содержание книги?! На уже напечатанный текст – разрезанные страницы, проклеенные и прошитые листы?! Это противоречит здравому смыслу. Но если даже вдруг переплет - эта шкура ваша, чтоб ее!.. – если она действительно живее всех живых, во что верится с большим трудом, - он с вызовом уставился на Заперштейна, - если она и вправду живая, как она поддерживает свою жизнь?

- Мельчайшие частицы питательных веществ находятся в атмосферном воздухе во взвешенном состоянии, - ответил Заперштейн с любезной улыбкой.

Вскочив, Мастерс выкрикнул:

- Пошли отсюда! Все это - чушь полнейшая!

- Шкура вдыхает эти частицы через поры, - продолжал Заперштейн с достоинством, даже как бы с легким укором в голосе.

Джек Снид не стал вставать вслед за шефом, а задумчиво произнес, просматривая свои заметки:

- Некоторые изменения вышли просто потрясающими. Тексты менялись в диапазоне от полного выворачивания наизнанку оригинального замысла и идей автора, как в случае с Титом Лукрецием, до очень тонкой, почти невидимой, если можно так выразиться, правки, чтоб привести фрагмент в соответствие с доктриной вечной жизни. А вообще нам бы следовало задаться вот каким вопросом: Что это – просто точка зрения одной отдельно взятой формы жизни, - или этот ваб знает, о чем говорит? Взять, например, Тита Лукреция – да, его стихи великолепны, это очень красивый и очень интересный образчик поэзии – но именно поэзии. Может быть, сама философия неверна. Не знаю. Не моя это работа; я просто редактирую книги; я не пишу их. Для хорошего редактора последнее дело – лезть с собственной интерпретацией в авторский текст. Однако же наш ваб – или живая шкура покойного ваба – делает именно это, - и он тоже замолчал.

Тут заинтересовался Заперштейн:

- А вы не могли бы рассказать поподробнее, насколько ценной оказалась вабья правка?


(1*) Тит Лукре́ций Кар (лат. Titus Lucretius Carus, ок. 99 до н. э. — 55 до н. э.) — римский поэт и философ. Считается одним из ярчайших приверженцев атомистического материализма, последователем учения Эпикура.

(2*) Джон Драйден (англ. John Dryden; 19 августа 1631 — 12 мая 1700, Лондон) — английский поэт, драматург, критик, баснописец, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих и более других способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. Много переводил с французского и латыни.

(3*)
Значит, нам смерть – ничто и ничуть не имеет значенья,
Ежели смертной должна непременно быть духа природа,
Как в миновавших веках никакой мы печали не знали,
При нападении войск отовсюду стекавшихся пунов,
В те времена, когда мир, потрясаемый громом сражений,
Весь трепетал и дрожал под высокими сводами неба,
И сомневалися все человеки, какому народу
Выпадут власть над людьми и господство на суше и море,
Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.

Тит Лукреций Кар, «О природе вещей», Книга 3: Нелепость страха смерти и страха загробных страданий, Стихи 830-1023, перевод с латинского Ф. Петровского