... Не по обложке судя

(Филип К. Дик)

-- Я не могу принять его сейчас, мисс Хэнди. -- раздраженно ответил немолодой и не отличающийся покладистостью управляющий "Обелиск-Пресс". -- Книга уже в продаже; даже если в тексте и есть ошибки, исправлять что-либо поздно.

-- Но мистер Мастерс, -- осторожно возразила секретарша, -- у нас действительно серьезная проблема, сэр. _Если_ только мистер Брэндис прав. Он утверждает, будто бы вся глава...

-- Оставьте. Я читал его письмо и говорил с ним по видеофону. Мне прекрасно известно, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну и угрюмо воззрился на бесплодный, изъеденный многочисленными кратерами марсианский пейзаж, коим он имел сомнительное счастье любоваться вот уже несколько десятилетий. _Отпечатано пять тысяч экземпляров_, -- размышлял он. _Половина из которых -- в переплете из меха марсианского вабы, с золотым тиснением. Самый изысканный, самый дорогой материал, какой мы только сумели найти. Издание и без того грозило стать убыточным, а теперь еще эта напасть_.

На его письменном столе лежал экземпляр злополучной книги. _De Rerum Natura_, "О природе вещей", Лукреция, в превосходном классическом переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в сердцах перелистнул несколько свежих, еще пахнущих типографской краской, страниц. Кто бы мог предположить, что на Марсе найдутся столь дотошные знатоки античных текстов? -- подумалось ему. И тем не менее, нынешний посетитель был только одним из тех восьми, что писали и звонили в "Обелиск-Пресс" по поводу спорного отрывка.

Спорного, как бы не так! Не оставалось ни малейших сомнений, что все восемь местных латинистов были правы. Единственное, что оставалось управляющему -- это попытаться уладить дело без лишнего шума, убедив их поскорее забыть о том, что издание "Обелиск-Пресс" с ошибочными строфами вообще когда-либо попадалось им на глаза.

-- Хорошо, впустите его, -- произнес Мастерс в интерком, обращаясь к секретарше. Выбора у него не было -- особенно учитывая, что подобные типы способны ошиваться в приемной до скончания века. Да уж, терпения этим яйцеголовым определенно не занимать.

Дверь открылась, явив взору управляющего высокого седовласого мужчину в старомодных очках, какие носят на Терре, и с кожаной папкой в руках.

-- Благодарю Вас, мистер Мастерс, начал он прямо с порога. -- Позвольте объяснить, сэр, почему организация, которую я представляю, придает такое значение данной ошибке. Он уселся напротив управляющего, и немедля расстегнул молнию на своей папке. -- Не следует забывать, что наша планета -- всего лишь колония. Все наши моральные ценности, все памятники культуры и традиции родом с Терры. НИФФиИГА считает, что выход в свет этой книги. . .

-- НИФФиИГА? -- озадаченно перебил его Мастерс. Несмотря на то, что до сего дня ему не доводилось слышать подобного названия, он внутренне содрогнулся. Наверняка одно из тех многочисленных сумасбродных сообществ, что с неусыпной бдительностью перлюстрируют все печатные издания, как местные, так и те, что доставляются с Терры.

-- Э... Независимые Исследователи Фактов Фальсификации или Искажения Глобальных Артефактов, -- расшифровал Брэндис. -- У меня имеется оригинальное и полностью достоверное издание _De Rerum Natura_, выпущенное на Терре -- в переводе Драйдена, как и Ваше.

Мастерсу показалось, что он сделал ударение на слове _"Ваше"_ -- так, точно бы речь шла о чем-то сомнительном и второсортном, будто сам факт издательской деятельности "Обелиск-Пресс" являлся чем-то непристойным.

-- Давайте проанализируем имеющиеся расхождения. Будьте добры взглянуть сперва на мой экземпляр, -- с этими словами он выложил на стол зачитанный, весьма потрепанный томик, изданный на Терре, -- в коем текст воспроизведен верно. После чего, сэр, обратимся к тому же фрагменту в Вашем издании. -- Рядом с ветхим синим томиком лег один из увесистых роскошных экземпляров в переплете из меха вабы, выпускаемых издательством "Обелиск-Пресс".

-- Пожалуй, имеет смысл дождаться нашего литературного редактора, -- сказал Мастерс. -- Попросите Джека Снида зайти ко мне, -- обратился он к мисс Хэнди, нажав кнопку интеркома.

-- Конечно, мистер Мастерс.

-- Если позволите, я хотел бы привести цитату из достоверного источника, - продолжил между тем Брэндис, -- Хм. Он неловко прочистил горло, после чего принялся декламировать:

-- Свободные от горестей и бед:
Уж нет тех чувств, когда самих нас нет.
Поглотит море сушу, небо -- море,
Мы -- прах, гонимый ветром на просторе.

-- Мне знакомы эти строки, -- резко сказал Мастерс, чувствуя, как в нем нарастает раздражение; подумать только, яйцеголовый поучал его, точно малого ребенка!

-- Как бы то ни было, -- невозмутимо продолжал между тем Брэндис, в Вашем издании процитированный катрен отсутствует. Вместо него мы обнаруживаем невесть откуда взявшиеся строки сомнительного содержания. С Вашего позволения, -- взяв роскошный, переплетенный в мех вабы экземпляр, выпущенный "Обелиск-Пресс", он нашел нужную страницу и прочел:

-- Свободные от горестей и бед --
Свобода, коей среди смертных нет.
Суть жизнь земная обещанье вечной,
Где счастье наше будет бесконечным.

Со значением глянув на управляющего, Брэндис резко захлопнул переплетенный в мех вабы том.

-- Самое неприятное, -- сказал он, -- это то, что заключенная в поддельном катрене идея в корне противоречит всей философии Лукреция. Откуда он вообще взялся? _Кто-то_ ведь должен был его написать? И этот "кто-то" не Драйден. И уж тем паче не Лукреций. При этих словах он с таким видом воззрился на Мастерса, точно намеревался уличить именно его в авторстве злополучного четверостишия.

Дверь открылась, и в кабинет управляющего вошел литературный редактор Джек Снид.

-- К сожалению, это правда. -- с сокрушенным видом подтвердил он, обращаясь к своему начальнику. -- И это только один из почти тридцати переиначенных фрагментов; я заново прошелся по всему тексту -- с тех пор как начали поступать жалобы. А сейчас перепроверяю и остальные издания из нашего осеннего каталога. -- добавил он без особого энтузиазма. -- В некоторых из них тоже встречаются исправления.

-- Вы последним правили корректуру перед тем, как книга ушла в набор. -- сказал Мастерс. -- Были ли в тексте ошибки?

-- Исключено, -- ответил Снид. -- Ошибок не было и тогда, когда я лично вычитывал гранки. Текст оставался неизменным до тех пор, пока книги не отдали в переплетный цех -- как бы фантастично это ни звучало. Я бы даже уточнил: пока книги не переплели в мех вабы. Ибо остальной тираж -- тот, что вышел в обычном картонном переплете -- он в полном порядке.

Мастерс удивленно моргнул.

-- Но позвольте. Мы говорим об одном и том же тираже. О книгах, вышедших из-под одного и того же печатного пресса. Собственно, поначалу мы не планировали выпускать это издание в более дорогостоящем, эксклюзивном переплете. Насколько я помню, коммерческий отдел внес предложение переплести половину тиража в мех вабы чуть ли не в последнюю минуту.

-- Боюсь, нам предстоит вплотную заняться вопросом о свойствах меха марсианского вабы -- заметил на это Джек Снид.

Часом позже заметно сдавший Мастерс, сопровождаемый редактором Джеком Снидом, сидел напротив Лютера Саперштейна, торгового представителя компании "Первый Сорт, Инкорпорейтед", которая занималась поставками шкурок вабы для переплетного цеха "Обелиск-Пресс".

-- Итак, -- начал Мастерс бодрым деловым тоном, -- что такое мех вабы?

-- В общем и целом, если понимать Ваш вопрос буквально, -- отвечал Саперштейн, -- это именно мех марсианского вабы. -- Понимаю, это мало что вам говорит, господа, но по крайней мере это уже что-то, некий ориентир, постулат, если хотите, с коим мы все можем согласиться; некая точка отсчета, от которой можно будет перейти к более значимым аспектам данного вопроса. Если позволите, я хотел бы несколько подробнее остановиться на свойствах вабы как такового. Помимо всего прочего, мех вабы высоко ценится оттого, что его трудно добыть. Последнее же обусловлено тем, что ваба редко умирает. Да-да, я хочу сказать, что убить вабу -- даже больную или престарелую особь -- практически невозможно. Если же вабу и удается умертвить, шкура его остается живой. Именно это уникальное свойство делает наш товар идеальным материалом для оформления интерьеров, или же, как в вашем случае, для переплета бесценных классических произведений, которым уготовано достойное место в лучших библиотечных собраниях.

Слушая монотонный монолог Саперштейна, Мастерс вздохнул и тоскливо посмотрел в окно. Сидящий рядом с ним литературный редактор делал тем временем некие загадочные пометки в своем блокноте; его моложавое, обыкновенно столь подвижное лицо выражало угрюмость.

-- В поставленную вам партию, -- продолжал Саперштейн, -- в соответствии с вашим заказом -- и заметьте, вы сами к нам обратились, а не мы вышли на вас с предложением -- вошли самые лучшие, отборные шкурки вабы из нашего огромного товарного фонда. Эти уникальнейшие живые шкурки светятся собственным, совершенно особенным, блеском; ничего подобного им вы не найдете ни здесь, на Марсе, ни дома на Терре. Порванная или поцарапанная шкурка способна к саморегенерации. Шерсть на шкурке продолжает отрастать, становясь со временем все пышней, а это значит, что переплетенные в мех вабы тома будут делаться год от года только привлекательней и востребованней. Через десять лет качество мехового переплета...

-- Выходит, эти шкурки живые, -- внезапно перебил его Снид. -- Как интересно. А сам ваба так хитро устроен, что его практически невозможно лишить жизни. Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. -- Каждый из тридцати с чем-то переиначенных катренов так или иначе связан с бессмертием. Все изменения, внесенные в текст Лукреция, сделаны в одном ключе: оригинал утверждает, что человек смертен, что если даже и существует некая жизнь после смерти, душа человеческая не сможет найти в том утешения, ибо она не сохранит никакой памяти о своем пребывании на земле. И вдруг вместо оригинального катрена появляется невесть откуда взявшаяся подделка, в коей категорически утверждается, что якобы существует жизнь после смерти, непосредственно связанная с нашим земным бытием. И что, как вы верно заметили, абсолютно противоречит всей философской системе Лукреция. Понимаете, с чем мы здесь столкнулись? Мировоззрение проклятого вабы берет верх на философскими представлениями земных софистов. Только и всего. В частности и в целом. -- Он замолк, снова принявшись царапать таинственные каракули в своем блокноте.

-- Да, но как может шкура, пусть даже вечно живая шкура, оказать воздействие на содержание книги? -- возразил Мастерс. -- Как она может изменить уже напечатанный текст, после того как страницы были разрезаны, склеены в тома, корешки прошиты? Это противоречит здравому смыслу. Даже _если предположить_, что переплет -- или вернее эта чертова вабова шкурка, из которого он сделан – и вправду является живой материей, то в это все равно верится с трудом. Он сердито уставился на Саперштейна. -- Если эти шкурки, как Вы утверждаете, живые, то за счет чего они живут?

-- Мех вабы поглощает мельчайшие частицы питательных веществ, которыми насыщена наша атмосфера, -- любезно объяснил Саперштейн.

-- Пожалуй, нам пора, -- сказал Мастерс, поднимаясь со своего места. -- Это даже не смешно!

-- Питательные частицы усваиваются через поры на поверхности шкурки, -- невозмутимо продолжил Саперштейн. В голосе его, казалось, проскользнул едва заметный упрек.

-- О, и некоторые из новых формулировок по-своему совершенно замечательны, -- задумчиво произнес Джек Снид, который в отличие от своего начальника не сдвинулся с места, но по-прежнему сидел, уткнувшись в испещренный пометками блокнот. -- В иных случаях оригинал -- а значит и авторский замысел -- полностью перевернут с ног на голову, как это случилось с поэмой Лукреция. В других же -- поправки более искусны и не столь явны, однако точно также направлены на то, чтобы привести текст в соответствие с доктриной вечной жизни. Главный вопрос вот в чем. С чем мы, собственно, имеем дело? Столкнулись ли мы с субъективным мнением некого отдельно взятого биологического вида, _или же ваба действительно знает, о чем говорит?_ Взять, к примеру, поэму Лукреция: это гениальное, высокохудожественное, интереснейшее -- поэтическое -- произведение. Но как философское учение она вполне может быть ошибочной. Право, не знаю. Это вне моей компетенции; я только редактирую книги, но не пишу их. Хороший литературный редактор никогда не позволит себе изменять авторский текст, сообразуясь со своими предпочтениями. Между тем, наш ваба, ну или бессмертная вабова шкурка, если вам больше так нравится, занимается именно этим. -- Тут Снид умолк.

-- Интересно, удалось ли вабе улучшить оригинал, -- полюбопытствовал Саперштейн.