- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди, издание уже напечатано, ошибок в тексте не исправить, - раздраженно сказал пожилой, своенравный президент «Обелиск Букз». - Но мистер Мастерс, - сказала мисс Хэнди, - если мистер Брэндис прав, то ошибка крайне серьезна, сэр. Он утверждает, что целая глава...
- Я читал его письмо. Я также говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает. - Мастерс подошел к окну офиса и мрачно уставился на сухую, изрытую кратерами поверхность Марса. «Пять тысяч отпечатано и переплетено», - подумал он. «Половина — с золотым тиснением на шерсти марсианского уаба, самом изысканном и дорогом из обнаруженных нами материалов. Мы теряли деньги и до публикации, а теперь еще это». 

На его столе лежал экземпляр книги. «О природе вещей» Лукреция в возвышенном, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью перевернул хрустящие белые страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся знатоки таких древних текстов?» - размышлял он. И человек в приемной был лишь одним из тех восьми, что писали или звонили в «Обелиск Букз» насчет спорного отрывка. Спорного? О полемике и речи не шло — местные латинисты были правы. Вопрос в том, как поскорее заставить их отступить, забыть о том, что они вообще читали издание «Обелиска» и обнаружили испорченные строки. 

- Хорошо, впустите его, - сказал Мастерс секретарше, нажав на кнопку интеркома. Такие как этот могут обосноваться в приемной и ждать вечно. Ученые и их терпение. Дверь открылась, в проходе появился высокий седовласый человек с портфелем в руках и старомодными очками стиля «Терра» на носу.
- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя. - Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает подобную ошибку столь серьезной. - Он присел у стола и энергично расстегнул портфель. - Мы ведь, в конце концов, колониальная планета. Все наши ценности, нравы, обычаи и предметы культуры взяты с Терры. НИИПАВ считает издание этой книги...  
- НИИПАВ? - простонал Мастерс, хотя ничего о них не слышал. Наверняка очередное бдительное, причудливое учреждение, проверяющее все печатные издания, как здешние, так и прибывающие с Терры.
- Наблюдатели за Искажениями И Подделками Артефактов Вообще, - объяснил Брэндис. - Я принес с собой оригинальное, правильное издание «О природе вещей» с Терры — в переводе Драйдена, как и ваше местное издание. - Он выделил «местное» так, что оно прозвучало, как нечто гнусное и второсортное, подумал Мастерс, будто участие «Обелиск Букз» в печати книг вообще было занятием сомнительным .
- Рассмотрим же искаженный фрагмент. Настоятельно рекомендую изучить вначале мой экземпляр, - он положил на стол потертую древнюю книгу, раскрыв ее на нужной странице, - в котором фрагмент представлен корректно. А затем, сэр, перейти к тому же месту в вашем экземпляре. - Рядом с ветхой синей книжкой он положил один из больших, красивых томов производства «Обелиск Букз», с переплетом из меха уаба.  
- Подождите, я вызову своего литературного редактора, - сказал Мастерс. - Пригласите Джека Снида, пожалуйста, - добавил он, нажав на кнопку интеркома.  
- Да, мистер Мастерс, - ответила мисс Хэнди.  
- Цитируя оригинальное издание, - сказал Брэндис, - мы получаем следующий поэтический перевод с латыни. Гм, - он смущенно прочистил горло и продекламировал:  

"О чувствах боли и печали позабыть 
Нам стоит, ибо прекратим мы жить.  
Утратив землю в море, море в небесах,  
Мы превратимся в то, чем были - прах". 
  
- Мне знаком этот отрывок, - резко сказал уязвленный Мастерс - его поучали, как ребенка.  
- Это четверостишие, - сказал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, его место занимает следующее искаженное четверостишие - Бог знает какого происхождения. Позвольте, - он взял роскошный экземпляр от «Обелиска», пролистал до нужного места и прочитал вслух: 

"О чувствах боли и печали позабыть,  
Что смертный муж не в силах знать и оценить,  
Нам следует, ведь мы, почивши, сами создаем моря  
Из песен о блаженстве вечном бытия».  

Он шумно закрыл том и пристально посмотрел на Мастерса.
- Но неприятнее всего то, - сказал Брэндис, - что приведенный отрывок проповедует идею, диаметрально противоположную идее всей книги. Откуда он взялся? Кто-то же должен был его написать. Драйден не писал. Лукреций тоже, - он разглядывал Мастерса так, будто считал, что тот сделал это сам.  

Открылась дверь, и в офис вошел Джек Снид, литературный редактор фирмы.  
- Он прав, - покорно сказал он работодателю. - И это только одно из примерно тридцати изменений в тексте. С тех пор, как начали приходить письма, я проверял всю поэму, а теперь пришлось взяться и за остальные издания нашего осеннего каталога, - он тяжело вздохнул. - В некоторых из них я тоже нашел исправления.  
- Вы последний, кто вычитывал книгу перед отправкой наборщикам. Были в тексте какие-то изменения? - сказал Мастерс.
- Никак нет, - сказал Снид. - Я также лично вычитывал гранки и ошибок в них не обнаружил. Текст не меняется до тех пор, пока книгу, а точнее - только издания с мехом уаба, не переплетают. Звучит бессмысленно, но с экземплярами в обычном твердом переплете все в порядке.
- Но ведь они вышли одним тиражом, - Мастерс моргнул. - Оба издания попали в типографию одновременно. На самом деле мы и не планировали выпуска эксклюзивного, более дорогого издания вплоть до последней минуты, когда отдел продаж предложил заключить половину копий в мех уаба.  
- Боюсь, что нам придется изучить мех марсианского уаба несколько подробнее, - сказал Джек Снид.  

Часом позже стареющий, шатающийся Мастерс и литературный редактор Джек Снид сидели напротив Лютера Саперстайна, представителя фирмы «Флоулес, Инкорпорейтед», которая поставляла «Обелиск Букз» мех уаба для переплета дорогого издания.
- Прежде всего, - сказал Мастерс бодрым деловым тоном, - что такое мех уаба?
- Очевидно, - сказал Саперстайн, - что ответ на вопрос, поставленный таким образом, заключен в самом вопросе. Знаю, что это немногое дает вам, джентльмены, но по крайней мере мы нащупали некую точку отсчета, аксиому, с которой каждый из нас может согласиться. Чтобы прийти к чему-то более внушительному, нам следует поговорить о природе уаба как такового. Мех уаба ценят, помимо прочего, за его редкость, а редко он встречается потому, что уаб нечасто умирает. Убить уаба, даже старого и больного, практически невозможно, вот что я имею в виду. И даже если уаб умирает, его шкура продолжает жить. Это свойство придает интерьерам домов или, как в вашем случае, переплетам драгоценных, долговечных книг уникальную ценность.  
Саперстайн продолжал бубнить, и Мастерс тоскливо посмотрел в окно. Литературный редактор сидел рядом с ним и делал загадочные пометки. Мрачное выражение застыло на его моложавом, энергичном лице. 
- Вам же мы поставили, - сказал Саперстайн, - когда вы обратились к нам — заметьте, вы сами к нам обратились, мы не делали вам предложений - отборнейшие, превосходнейшие шкуры из наших огромных запасов. Эти живые шкуры сияют совершенно уникальным, самобытным блеском, не имеющим аналогов ни здесь на Марсе, ни дома на Терре. Шкура сама заживляет разрывы и царапины. Со временем она отращивает все более пышную шерсть, так что обложки ваших томов постепенно становятся еще более роскошными и, как следствие, крайне популярными. Через десять лет качество книг с обложками из меха уаба...  
- Значит, шкура еще жива. Интересно, - прервал его Снид. - А уаб, как вы утверждаете, настолько подвижен, что его практически невозможно убить, — он взглянул на Мастерса. - Каждое из тридцати с чем-то изменений в тексте связано с бессмертием. Редакция Лукреция типична: оригинальный текст учит нас, что жизнь преходяща, что неважно, переживет ли человек свою смерть, поскольку у него не останется воспоминаний. Вместо этого появляется новый, искаженный отрывок, прямо выражающий свои взгляды на будущее жизни, которые, как вы говорите, вступают в противоречие со всей философией Лукреция. Вы хоть понимаете, что перед нами? Философия чертовой шкуры накладывается на философию разных авторов. Вот так. Начало и конец, - он умолк и продолжил царапать заметки.  
- Как может шкура, - спросил Мастерс, - даже живущая вечно, влиять на содержимое уже отпечатанной книги, обрезанной, проклеенной и прошитой? Это невообразимо. Даже если переплет, если чертова шкура еще жива, во что верится с трудом, - он уставился на Саперстайна, - то чем она питается?  
- Мельчайшими частицами продуктов питания, взвешенными в воздухе, - любезно ответил Саперстайн.
- Пойдемте, Снид. Это нелепо, - сказал Мастерс, вставая.
Она вдыхает частицы через поры, - сказал Саперстайн с достоинством, почти с упреком.  
- Некоторые отрывки просто очаровательны, - задумчиво сказал Джек Снид, оторвавшись от заметок. - В одних случаях они полностью искажают оригинальный пассаж - и мысли автора - как в примере с Лукрецием, в других — вносят тонкие, почти незаметные поправки, если можно так сказать, приводя текст в соответствие теории вечной жизни. Тогда следует задать другой вопрос. Что перед нами: субъективное мнение одной из форм жизни или уаб все же знает, о чем говорит? Возьмем, к примеру, поэму Лукреция. Она величественна, она прекрасна и очень интересна — как поэзия. Но как философия... может быть, она неверна. Я не знаю. Это не мое дело, я не пишу книги, я их только редактирую. Переиначивать авторский текст — последнее дело для хорошего литературного редактора. Но именно этим и занимается уаб или, по крайней мере, оставшаяся от него шкура, - он затих.  
- Дайте знать, если обнаружите что-нибудь ценное, - сказал Саперстайн.