Смысл - внутри обложки.
(Филип Kиндред Дик)

Пожилой и сварливый президент «Обелиск Букс» сказал раздражённо:

- Не хочу даже и видеть его, мисс Хенди. Выпуск уже в печати, и если даже в тексте есть какая-то ошибка, мы ничего не можем сделать в данный момент.

- Но, мистер Мастерс… - снова начала она. – Сэр, это существенная ошибка. И если вдруг он прав… Мистер Брэндайс требует, чтобы всю главу…

- Я видел его письмо, я даже разговаривал с ним по видеосвязи. Я в курсе, чего он требует.

Мастерс подошёл к окну своего офиса и мрачно уставился сквозь него на иссушенную поверхность Марса, изрытую кратерами – картина, которую он наблюдал уже многие десятилетия. Пять тысяч копий отпечатаны и прошиты, думал он. И половина из них – в мехе марсианских пушистиков-вубов с золотым тиснением. В самом дорогом, самом элегантном материале, который они тут могли достать. Они уже и так потеряли значительную сумму на этом издании, а теперь ещё и это.

Один из экземпляров книги лежал на его рабочем столе - Лукрециева поэма «О природе вещей», в величественном и возвышенном переводе Джона Драйдена.

Барни Мастерс со злостью перевернул белые хрустящие страницы. Кто, чёрт возьми, мог ожидать, что на всём Марсе найдётся хоть один человек, знающий этот древний текст настолько хорошо. А посетитель, который ждал его сейчас в приёмной, был лишь одним из восьми написавших или позвонивших в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Да нет тут никакого спора; все эти восемь местных знатоков латыни правы. Вопрос лишь в том, как теперь по-тихому отправить их отсюда, заставить отступиться и сделать так, чтобы они вообще забыли, что когда-либо читали издание «Обелиска» и обнаружили этот отрывок, с которым в издательстве так сильно напортачили.

Коснувшись кнопки селектора, Мастерс сказал секретарше: «Ладно, впусти его». Ведь иначе этот парень не уйдёт никогда; он, по-видимому, из тех людей, что будут до победы сидеть как привязанные. Все учёные в этом похожи; кажется, у всех у них просто безграничное терпение.

Дверь открылась, и в проёме нарисовался высокий седовласый мужчина, в старомодных очках земного фасона и с портфелем в руке.

- Благодарю Вас, мистер Мастерс, - сказал он, заходя. – Сэр, позвольте мне объяснить, почему наша организация считает очень серьёзными ошибки, подобные этой.

Он уселся за стол и быстро расстегнул свой портфель.

- Мы ведь являемся планетой-колонией. Все наши моральные ценности, нравы, предметы культуры и обычаи берут своё начало с Земли. ЧОЗАНАФИГ рассматривает вашу публикацию данной книги…

- ЧОЗАНАФИГ? – перебил его Мастерс. Хотя он никогда не слышал о таком учреждении, но, несмотря на это, тяжело вздохнул. Очевидно, это одна из тех многочисленных бдительных и капризных организаций, которые просматривают всё, появляющееся в печати либо тут, у них на Марсе, либо пересылаемое с Земли.

- «Чёткое Отслеживание Защищаемой Аутентичности, Нахождение Активных Фальсификаций, Исправительная Герменевтика», - объяснил Брэндайс. – Я захватил с собой подлинное, правильное земное издание текста «О природе вещей» - в том же переводе Драйдена, что и тут у вас.

Его акцент на «тут у вас» придавал их марсианской деятельности отвратительный оттенок местечковости и второсортности - как если бы, размышлял Мастерс, «Обелиск Букс» поступал ужасно гнусно, вообще печатая хоть что-нибудь.

- Давайте разберём искажения исходного текста. Советую Вам, прежде всего, изучить мою копию, - и Брэндайс положил на его стол старую, потрёпанную книгу, изданную где-то на Земле, открыв её на одной из страниц. - Здесь текст напечатан правильно. А затем, сэр, прочтите вариант из вашего собственного издания, тот же самый отрывок, - и рядом с небольшой древней книгой в голубой обложке он положил один из роскошных больших экземпляров в меховом переплёте, выпущенных в «Обелиск Букс».

- Я позову сюда нашего литературного редактора, - откликнулся Мастерс.

Нажав на кнопку селектора, он попросил мисс Хенди:

- Будь добра, скажи Джеку Сниду, чтобы зашёл ко мне.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- Цитируя текст из аутентичного издания, - продолжил Брэндайс, - мы получаем следующее воспроизведение стихотворного размера латыни. Гхм! – он смущённо прочистил горло и начал чтение вслух:

«Не станем чувствовать ни скорби и ни боли,
Не станем ощущать, когда не живы боле;
Пусть суша - морем, море - высью станут –
НедвИжимы мы будем и бесправны».

- Я знаю этот отрывок, - резко сказал Мастерс, чувствуя раздражение оттого, что этот тип поучал его, словно какого-то мальчишку.

- Этот катрен, - заметил Брэндайс, - в вашем издании отсутствует, зато на его месте красуется Бог знает откуда взявшееся подложное четверостишие. Позвольте-ка.

Взяв экземпляр роскошного, шикарного издания «Обелиска», он пролистал его, отыскивая нужную страницу, и затем прочёл:

«Не станем чувствовать ни скорби и ни боли -
Тех, что дитя Земли познать и ощутить не волен;
Коль уж и так мертвы мы, в схожести с морской волной
Блаженства вечного предел нам - горизонт земной».

Свирепо глядя на Мастерса, Брэндайс с шумом захлопнул роскошное издание.

- А больше всего раздражает то, - сказал он, - что это четверостишие выражает идею, которая диаметрально противоположна всему произведению. Откуда оно взялось, а? Кто-то ведь его сочинил; Драйден этого не делал, потому что и Лукреций этого не делал.

Он разглядывал Мастерса так, словно был уверен, что именно тот и затеял всю эту историю.

Открылась дверь, и в офисе появился Джек Снид, литературный редактор издательства.
- Он прав, - безропотно согласился он, обращаясь к шефу. – И это только одна переделка текста, одна из штук тридцати или около того. С тех пор, как стали приходить письма, я перелопатил всю поэму, и теперь возьмусь за исправление ошибок в других наших недавних проектах.

И добавил ворчливо:

- В нескольких из них я тоже нашёл изменения.

- Ты должен был быть последним из редакторов, вычитывающим текст перед его отправкой в набор, - напомнил Мастерс. – Тогда эти ошибки были?

- Их не было, абсолютно точно не было, - ответил Снид. – И я собственноручно проверил все гранки – в гранках тоже не было этих изменений. Их не было до тех самых пор, пока последние из книг не оказались переплетёнными – если это вообще имеет какой-то смысл. Если точнее, это были экземпляры в золотом переплёте, отделанные мехом. А со стандартными копиями - в твёрдой обложке - с ними всё нормально.

Мастерс заморгал:

- Но это ведь один и тот же выпуск. Они же одновременно шли под пресс. В сущности, мы изначально вообще не планировали делать эксклюзивный, дорогостоящий переплёт; мы лишь в последнюю минуту всё это обсудили, и отдел торговли предложил выпустить половину издания в меховой отделке.

- Полагаю, - сказал Джек Снид, - что у нас появилась необходимость внимательного рассмотрения темы марсианских пушистиков.

Через час старенький, шатающийся Мастерс в сопровождении своего литературного редактора уже сидел перед Лютером Саперштейном, торговым агентом по мехозаготовке фирмы «Флоулесс, Инкорпорейтед», у которой «Обелиск Букс» и приобрёл те самые шкурки для своих книг.

- Прежде всего, - начал Мастерс в своей решительной, профессиональной манере, - что такое мех пушистика-вуба?

- По существу, в том смысле, в котором Вы задаёте этот вопрос, это - мех марсианского вуба, - ответил Саперштейн. – Я понимаю, джентльмены, что это ни о чём вам не говорит, но, по крайней мере, это точка отсчёта, то есть постулат, в котором мы все можем прийти к согласию, и от которого мы можем начать построение чего-то гораздо более внушительного. Для большей пользы делу позвольте посвятить вас в природу того, что является вубом. Одной из нескольких причин, по которым ценится их мех, является его редкость. Мех вуба – редкость, потому что вубы умирают очень редко. Я имею в виду, что вуба просто невозможно убить – даже если он болен или стар. И даже если вуб всё-таки убит – шкура его продолжает жить. Подобное качество делает её уникальным элементом домашнего декора – или, как в вашем случае переплётного дела, продлевает возможность продления срока жизни ценных книг.

Пока Саперштейн бубнил всё это, Мастерс вздыхал, вяло глядя в окно. Сидевший возле него литературный редактор делал краткие пометки, понятные только ему, и какое-то тёмное выражение застыло на его молодом, энергичном лице.

- Те поставки, которые мы осуществили, когда вы к нам обратились – и заметьте: это вы к нам обратились, мы вас не искали, - продолжал Саперштейн, - так вот, те поставки представляли собой самые отборные, самые превосходные шкурки из нашего огромнейшего ассортимента. Эти живые шкурки блестят с присущим лишь им уникальным великолепием; ничто на Марсе или даже на самой Земле не идёт с ними ни в какое сравнение. Порванная или поцарапанная, шкурка восстанавливается самостоятельно. Она растёт, растёт в течение многих месяцев, покрываясь более и более пышным ворсом, так что обложки ваших книг постепенно становятся роскошнее и из-за этого ещё более популярными. Через 10 лет после нашей встречи насыщенный ворс этих книг в меховом переплёте…

Снид сказал, прерывая его:

- Короче, шкурка до сих пор жива. Интересно. А вуб, как Вы говорите, настолько ловок, что его теоретически невозможно убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса: - Каждая из тридцати с лишним поправок, оказавшаяся в тексте, касается бессмертия. Переработка Лукреция символична; согласно оригинальному тексту, человек – это что-то временное, и даже если он выживет после смерти, то это ничего не меняет, потому что у него не будет никакой памяти о его здешнем бытии. И вот вместо этого несанкционированно появляется непонятный отрывок, который с решительностью рассказывает о грядущем продолжении жизни, основываясь на фактах жизни этой - как Вы говорите, в полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы хоть понимаете, что мы тут видим, а? Философия этих чёртовых вубов накладывается на философию разных авторов. Вот оно что, начало и конец! – Тут он прервался и снова молча занялся своими каракулями.

- Как может шкурка, даже пусть вечно живая, оказывать влияние на содержимое книги? - спросил Мастерс. – Текст уже напечатан – страницы разрезаны, тома заклеены и сшиты – это же вообще против логики, даже если переплёт, эта чёртова шкурка, реально живой, а я в это едва ли могу поверить.

Он пристально посмотрел на Суперштейна:

- Если она жива, то за счёт чего она продолжает жить?

- Мельчайшие частицы продуктов питания во взвешенном состоянии в атмосфере, - любезно ответил Саперштейн.

- Пойдём-ка отсюда, - сказал Мастерс, поднимаясь. – Это смешно.

- Она поглощает частицы при помощи своих пор, - пояснил Суперштейн. Его тон был величественный и даже с некоторыми нотками упрёка.

Изучая свои записи, даже не попытавшись подняться вслед за шефом, Джек Снид проговорил задумчиво:

- Некоторые из изменённых текстов завораживают. Они меняются от полной противоположности оригинальному отрывку – и, соответственно, мнению автора – как в случае Лукреция, до весьма тонких, почти незаметных исправлений – если тут уместно такое слово – создавая тексты, более соответствующие доктрине вечной жизни. И вопрос вот в чём. Столкнулись ли мы просто с мнением одной конкретной формы жизни, и знают ли вообще вубы, о чём говорят? Вот поэма Лукреция, например; очень значительная, очень красивая, очень интересная – как поэзия. Но как философия - может быть, она неверна? Я не знаю. Это не моя работа. Я просто редактирую книги, я их не пишу. Последнее, что сделает хороший литературный редактор – это начнет вписывать в авторский текст свои интерпретации… Но именно это делают вубы, ну или кто-нибудь в их бывшей шкуре.

Он умолк.

- Я бы лучше поинтересовался, добавит ли это им цены, - сказал Суперштейн.