Не суди по обложке
(Филип Дик)
Пожилой президент издательства «Символ» сказал раздраженно:
- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книгу уже напечатали. Если в тексте ошибка, с этим уже ничего не поделаешь.
- Но, мистер Мастерс, - ответила мисс Хэнди, - это очень серьезная ошибка. Если это правда, конечно. Мистер Брэндис утверждает, что вся эта часть…
- Я прочитал его письмо. И я говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.
Мастерс подошел к окну своего кабинета, задумчиво посмотрел на иссохшую, изрытую кратерами поверхность Марса, которую он видел изо дня в день уже не одно десятилетие. Пять тысяч экземпляров напечатано и переплетено, подумал он. Из них половина - в тисненном золотом переплете из меха уаба. Самый дорогой и изысканный материал, который удалось найти. Издание и так было убыточным, а теперь еще и это.
На его столе лежал экземпляр книги. «О природе вещей» Лукреция, в тонком, изящном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс с досадой пролистал хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется человек, который хорошо знает такое древнее произведение, подумал он. И человек, ожидавший в приемной, был один из всего лишь восьмерых, кто написал или позвонил в издательство «Символ» по поводу сомнительного отрывка.
Сомнительного? Не было никаких сомнений – все восемь здешних профессоров латыни были правы. Надо было просто сделать так, чтобы они успокоились, вообще забыли, что когда-либо читали эту книжку в издании «Символа» и нашли этот подделанный отрывок.
Мастерс нажал на кнопку внутренней связи и сказал секретарше:
- Ладно, пусть зайдет.
Иначе он никогда не уйдет, такой и на улице останется ждать. Все ученые такие, терпение у них, похоже, бесконечное.
Дверь открылась, и в проеме показался высокий седой человек с портфелем и в старомодных очках, какие носили на Терре.
- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он при входе, - позвольте, я объясню, почему наша организация считает такую ошибку очень серьезной.
Он сел у стола, быстро открыл портфель.
- Наша планета – это все-таки колония. Все ценности, обычаи, традиции, памятники – все пришло к нам с Терры. По мнению ОНИПИП это издание…
- «ОНИПИП»? – перебил Мастерс. Он даже застонал, хотя понятия не имел, что это. Видимо, одна из тех хитрых машин, которые тщательно сканируют всю печать – и то, что выходит здесь, на Марсе, и то, что привозят с Терры.
- «Организация наблюдения за искажением и подделкой исторических памятников», - объяснил Брэндис. - Я принес подлинный, неискаженный экземпляр «О природе вещей», изданный на Терре – в драйденовском переводе, как и местное издание. – Он сделал ударение на слове «местное», и это все показалось мелким и каким-то второсортным, словно, подумал Мастерс, было что-то неприличное в том, что издательство «Символ» вообще печатало книги.
- Давайте посмотрим на подделанные отрывки. Советую сначала изучить мой экземпляр, - он положил на стол Мастерса старенькую, потрепанную книжку, напечатанную еще на Терре, - здесь все правильно. А потом – экземпляр, выпущенный в вашем издательстве. Тот же отрывок.
Рядом с небольшой старинной книжкой голубого цвета он положил отпечатанный в «Символе» красивый, большой том в переплете из меха уаба.
- Давайте подождем редактора, - сказал Мастерс. Он нажал на кнопку внутренней связи:
- Мисс Хэнди, попросите Джека Снида зайти ко мне, пожалуйста.
-Хорошо, мистер Мастерс.
- Из подлинного издания мы возьмем вот этот отрывок стихотворного перевода с латыни, - сказал Брэндис. Он тщательно прочистил горло и начал читать вслух:
И чувства боли и вины пройдут
Когда умрем мы - и они умрут.
Пусть погребет всю сушу небо под собой -
Не сможем даже шевельнуть рукой.
- Я знаю этот отрывок, - резко сказал Мастерс, который почувствовал себя уязвленным: профессор говорил с ним, будто с маленьким ребенком.
- В вашем издании этого четверостишия нет, - сказал Брэндис, - а вместо него напечатаны вот эти строки, один Бог знает, откуда они взялись. Позвольте, я прочту.
Он взял роскошный, в переплете из меха уаба экзмепляр издательства «Обелиск», пролистал до нужного места и начал читать:
И чувства боли и вины пройдут,
Земные люди это даже не поймут.
И после смерти будем понимать мы вечно:
Конец лишь на земле, блаженство бесконечно.
Брэндис посмотрел на Мастерса и захлопнул книгу.
- Самое ужасное то, - сказал он, - что в смысл этого отрывка диаметрально противоположен смыслу всей книги. Откуда он взялся? Должно быть, кто-то его написал. Но не Драйден – и не Лукреций.
Брэндим уставился на Мастерса, словно подозревал, будто он сам это сделал. Дверь в кабинет открылась, и вошел редактор Джек Снид.
- Он прав, - признал Снид, - и это только одно изменение, а всего их около тридцати. Когда начали приходить письма, я стал проверять всю книгу. А сейчас начинаю проверку других недавно отпечатанных изданий. В некоторых из них тоже есть изменения, - пробурчал он.
-Вы последним вычитывали текст. Там были ошибки? – спросил Мастерс.
-Нет, не было ни одной, - ответил Снид. – И гранки я тоже вычитываю сам – там тоже не было изменений. Они появились только в последних переплетенных копиях – если только это вообще возможно. Или точнее, в копиях с тисненным золотом переплетом из меха уаба. В книжках с обычным картонным переплетом ничего не изменилось.
Мастерс прищурился:
-Но это один и тот же тираж. Их печатали вместе. Мы даже не собирались делать это эксклюзивное, дорогое издания, но в последний момент торговый отдел предложить сделать половину тиража в переплетах из меха уаба.
- Видимо, придется тщательно заняться изучением меха марсианского уаба, - сказал Джек Снид.
Мастерс в сопровождении редактора Джека Снида нетвердой походкой отправился в мехозаготовительную компанию «Идеал» и уже через час они сидели перед торговым агентом Лютером Сейперстайном. Именно здесь издательство «Символ» закупило мех уаба для переплетов.
-Для начала скажите, что это за мех? – сразу приступил к делу Мастерс.
-Вообще, если отвечать именно на тот вопрос, который вы задали, это мех марсианского уаба, - ответил Сейперстайн. – Я знаю, господа, вам это мало о чем говорит, но, во всяком случае, это определение, утверждение, с которым мы все можем согласиться, исходя из которого можно строить более значительные умозаключения. Чтобы было понятнее, я сначала расскажу вам о самом уабе. Мех уаба так ценится не в последнюю очередь потому, что это очень редкий материал. А редкий он потому, что уабы почти никогда не умирают. То есть убить уаба, даже больного или старого, почти невозможно. И даже если его убить, шкура продолжать жить. Поэтому-то они и обладают такой ценностью для украшения дома или, как в вашем случае, для переплета дорогих книг, которые будут жить еще очень долго.
Мастерс вздохнул, и, пока Сейперстейн продолжал рассказывать, стал смотреть в окно. Сидевший рядом редактор делал быстрые заметки, его молодое, решительное лицо было мрачным.
- Мех, который мы вам продали, когда вы к нам обратились - сказал Сейперстайн, – да, не забывайте, вы сами пришли, мы вас не звали, - это мех высочайшего качества, лучший мех из наших огромных запасов. Этот живой мех обладает неповторимым блеском - ни на Терре, ни на Марсе нет ничего похожего. Если шкуру порвать или поцарапать, она сама восстановится. Месяц за месяцем мех растет, и переплеты ваших книг становятся все более роскошными, а значит, все более желанными. Через десять лет эти книжки в переплете из меха уаба…
-То есть шкура все еще жива, - перебил Снид. – Интересно. А уаб, как вы говорите, очень живучий – настолько, что убить его невозможно. – Он взглянул на Мастерса. – В каждом из тридцати с лишним исправленных отрывков в текстах книг речь идет о бессмертии. В идеях Лукреция ничего необычного нет, в оригинале сказано, что человек жив лишь на время, и, даже если после смерти есть жизнь, это не имеет никакого значения, потому что он не будет помнить ничего о своей жизни здесь. И вместо этих отрывков вставлены другие, в которых говорится, что наша жизнь – всего лишь подготовка к следующей. Как говорится, ничего общего с философией Лукреция в целом. Вы понимаете, что это значит, да? Эти проклятые уабы заменяют философию автора своей. Вот и все, точка, - он замолчал и снова начал делать заметки.
- Как шкура, даже если она живет вечно, влиять на содержание книги? – спросил Мастерс. – Текст уже напечатан, страницы разрезаны, том склеен и переплетен – это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет из этой чертовой шкуры, и вправду живой, в это я не могу поверить, - он уставился на Сейперстайна. – Если он живой, то что он ест?
- Частички питательных веществ из воздуха, - спокойно ответил Сейперстайн.
-Глупости все это, пойдемте, - сказал Мастерс, поднимаясь со стула.
-Шкура поглощает эти частички через поры, - сказал Сейперстайн с чувством собственного достоинства, и в голосе его прозвучало некоторое осуждение.
Джек Снид не поднялся вместе со своим начальником, а продолжал изучать свои заметки, потом сказал задумчиво:
-Некоторые из поправок совершенно поразительны. Иногда, как в книжке Лукреция, подлинный отрывок полностью меняется, включая смысл, вкладываемый автором, а иногда это - легкие, почти незаметные исправления – если это так можно назвать – которые привносят в текст философию вечной жизни. В этом-то и заключается главный вопрос. Что это – просто мнение определенного организма или уаб действительно знает, о чем говорит? Возьмем Лукреция, например. Это очень значительное произведение, очень красивое, очень интересное – с точки зрения поэзии. Но его философия может быть неверной. Я не знаю. И это не моя работа, я не пишу книги, я их просто редактирую. Интерпретация авторского текста – это последнее, чем станет заниматься хороший редактор. Но это именно то, что делает уаб, или, во всяком случае, оставшаяся от него шкура. – Снид замолчал.
-Не понимаю, какое это имеет значение, - сказал Сейперстайн.