Филипп К. Дик

НЕ ОБЛОЖКОЙ ЕДИНОЙ...

Пожилой, раздражительный президент «Обелиск букс» недовольно проговорил:
- Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга уже пущена в печать; даже если в тексте и есть ошибка, мы не можем ничего поделать.
- Но мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - это и впрямь серьезная ошибка, сэр. Если он, разумеется, прав. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава...
- Я читал его письмо, общался с ним по видеофону. Мне известно, что он утверждает. – Мастерс подошел к окну кабинета, уныло глядя на пустынную, изрытую кратерами поверхность Марса – зрелище, которое он наблюдал уже десятки лет. «Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены», подумал он. «И половина – в тисненый золотом мех марсианского вуба. Самый изысканный, самый дорогостоящий материал, который мы только нашли. Да мы почти обанкротились на самом издании. И теперь еще это...».
На его столе лежал экземпляр книги – De rerum natura Лукреция, в выскопарном, торжественном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистнул белые хрустящие страницы. «Кто мог предполагать, что на Марсе сыщется человек, так хорошо разбирающийся в этом тексте?» размышлял он. И именно такой человек ожидал сейчас в приемной – единственный из восьми специалистов, писавших или звонивших в «Обелиск букс» по поводу этого спорного отрывка.
Спорного? Да не было никакого спора: все восемь местных латинистов были единогласны. Вопрос лишь заключался в том, чтобы заставить их уйти без шума, заставить забыть, что они вообще читали обелисковское издание и нашли этот чертов отрывок.
Нажав клавишу интеркома, Мастерс сказал секретарше:
- Ладно, впустите его.
Иначе этот человек не уйдет; его тип, небось, припаркован снаружи. Ученые – они вообще такие, кажется, что у них безграничное терпение.
Дверь отворилась и в ней возник высокий седовласый человек в старомодных, стилизованных под террические, очках, с портфелем в руке.
- Благодарю, мистер Мастерс, - сказал он, входя в кабинет. – Разрешите мне, сэр, объяснить Вам, почему моя организация считает подобную ошибку столь значительной.
Он уселся за стол, быстро раскрыл портфель.
- В конце концов, мы = лишь планета-колония. Все наши ценности, нравы, предметы культуры и обычаи пришли к нам с Терры... НЗИПОВ считают, что публикуемая Вами книга...
- НЗИПОВ? – перебил его Мастерс, не в силах подавить тоскливый вздох, хотя он и слыхом не слыхивал ни о каком НЗИПОВе. Видать, одна из тех группок бдительных чудаков, что выискивают любое печатное издание, выходящее ли здесь, на Марсе, или присылаемое с Терры.
- «Наблюдатели за искажениями и подделками вообще» - пояснил Брэндис. – У меня с собой подлинное, правильное издание De rerum natura с Терры в драйденовском переводе, как и Ваше, здешнее.
Слово «здешнее» словно намекало на нечто паршивое и второсортное; коль скоро так, подумал Мастерс, «Обелиск букс» делает нечто отталкиваюшее, вообще печатая книги.
- Итак, рассмотрим неподлинные интерполяции. Предлагаю сперва изучить мой экземпляр, – Он положил потрепанную, ветхую книгу, отпечатанную на Терре, на стол Мастерса, - в котором дан правильный вариант текста. А потом, сэр, экземпляр Вашего издания. Отрывок тот же. – Рядом со старой синей книжкой он положил роскошный, оплетенный в мех вуба экземпляр, выпущенный «Обелиск букс».
- Я приглашу сюда моего литературного редактора, - сказал Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он сказал мисс Хэнди:
- Попросите, пожалуйста, зайти ко мне Джека Снэда.
- Да, мистер Мастерс.
- При цитировании подлинного издания, - начал Брэндис, - мы располагаем метрическим эвивалентом латинского оригинала. Гм... – Он смущенно откашлялся, затем начал читать вслух.

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо .

- Мне знаком этот отрывок, - резко прервал его Мастерс, чувствуя себя уязвленным: этот тип начал учить его, словно он - ребенок.
- Это пятистишие, - продолжал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, а вместо него появились те самые сомнительные пять строчек. Разрешите, - взяв роскошный оплетенный в мех вуба том «Обелиск букс», он полистал его и, найдя нужное место, прочитал:

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
Мы, умеревши, узрим океаны иные, такие,
Что земному уму неизвестны и непостижимы.
Нашей же плоти пределы – предвестники вечного счастья .

Взглянув на Мастерса, Брэндис захлопнул оплетенный в мех вуба том.
- Самое удивительное, - сказал он, - заключается в том, что это пятистишие излагает идеи, диаметрально противоположные всему тексту Лукреция. Откуда оно появилось? Кто-то его вписал. Не Драйден, не тем более Лукреций.
И он бросил на Мастерса такой взгляд, словно считал, что это он лично вписал злополучные строки.
Дверь кабинета отворилась и вошел литературный редактор издательства Джек Снэд.
- Все верно, - подтвердил он. – И это только одно изменение в тексте из тридцати с лишним. Я перелопатил весь текст, как только посыпались письма.
- Не лучше обстоит дело и с остальными произведениями в нашем осеннем списке изданий, - добавил он ворчливо. – В большинстве тоже есть изменения.
- Вы были последним, кто вычитывал экземпляр до того, как он ушел в набор. Тогда эти ошибки тоже были в тексте? – спросил Мастерс.
- Нет, не было никаких ошибок. – ответил Снэд. – И потом я лично вычитывал гранки, в них ошибок тоже не было. Изменений не было до тех пор, пока не появились последние переплетенные экземпляры... Говоря точнее, экземпляры, переплетенные в тисненый золотом мех вуба. А с экземплярами в обычном переплете все в порядке...
Мастерс прищурился.
- Они же одного издания, вместе шли под печатный пресс... Мы, собственно, и не планировали такого дорогостоящего переплета, - только в последнюю минуту возникла эта идея, мы стали ее обсуждать и тогда торговая контора настояла на том, чтобы половина тиража шла в переплете из меха вуба.
- Думаю, - ответил Снэд, - нам стоит как следует разузнать про мех этого самого марсианского вуба...

Час спустя, Мастерс вместе с литературным редактором Джеком Снэдом сидели перед Лютером Саперстейном, торговым агентом одной из шкурозаготовительных фирм, входящих в корпорацию «Флоулесс»; именно от них «Обелиск букс» и получило мех вуба, в который были переплетены книги.
- Прежде всего, - начал Мастерс профессионально-деловым тоном, - что это такое - мех вуба?
- Собственно говоря, - ответил Саперстейн, - если отвечать в той же манере, в которой Вы спрашиваете, это мех, взятый у марсианского вуба. Понимаю-понимаю, джентльмены, - вам это ровным счетом ничего не говорит, но это - постулат, так сказать, который мы все признаем, исходная, так сказать, базовая точка, с которой мы начнем и придем к чему-то совершенно грандиозному. Чтобы было понятнее, позвольте мне объяснить вам саму природу вуба. Его мех ценится, среди прочего, еще и потому, что он крайне редок. А редок он потому, что сам вуб крайне редко умирает. Я имею в виду, что почти невозможно убить вуба – даже больного или старого. И даже если вуб убит, кожа его продолжает жить. Именно это свойство придает шкуре вуба особую ценность в отделке дома или, как в вашем случае, переплете ценных книг, книг, так сказать, на всю жизнь...
Когда Саперстейн забубнил, Мастерс вздохнул, бесцельно уставившись в окно. Сидевший рядом литредактор с мрачным выражение на молодом, энергичном лице делал краткие, одному ему понятные пометки.
- То, что мы вам предложили, - продолжал Саперстейн, - когда вы к нам пришли – не забудьте, пожалуйста, это вы к нам пришли, а не мы искали вас! -, является самым отборным, идеальным кожсырьем в нашем списке. Эти живые кожи сияют особым блеском сами по себе; больше ни на Марсе, ни на Терре не сыскать подобного. Если ее порвать или оцарапать, кожа восстанавливается сама. С месяцами она наращивает больше ворса, так что обложки Ваших книг будут становиться роскошнее, в результате чего станут писком моды. За десять лет, начиная с настоящего времени, книги с переплетном из роскошного меха вуба...
- Значит, - перебил его Снэд, - эти кожи – живые? Любопытно. А вуб, по Вашим словам, настолько ловок, что и убить-то его практически невозможно. – Он кинул быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати с лишним изменений, произошедших в тексте наших книг, связано с бессмертием. И переработка Лукреция вполне типична: исходный текст учит, что человек – существо преходящее, и даже если он продолжит свое существование после смерти, это ничего не изменит, поскольку у человека не останется никаких воспоминаний о земной жизни. Вместо этого появляется новый поддельный фрагмент, который прямо говорит о жизни будущей; что приходит, как Вы видите, в полное противоречие с философией Лукреция. И знаете, что мы увидели, а? Философия этого чертова вуба накладывается на идеи прочих авторов! Вот так-то!
Он резко замолчал и продолжил делать свои пометки.
- Как может кожа, - спросил Мастерс, - даже и живущая вечно, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и прошиты... это противоречит разуму. Даже если переплет, эта чертова шкура, и впрямь живой, я все равно с трудом верю в это. – Он посмотрел на Саперстейна. – Если она живая, что делает ее такой?
- Микрочастицы питательной взвеси, находящейся в атмосфере, - любезно ответил тот.
Мастерс резко поднялся:
- Все, уходим отсюда, это слишком...
- Она впитывает их через поры, - сказал обиженным тонои Саперстейн.
Внимательно рассматривая свои пометки и оставаясь сидеть, Снэд задумчиво проговорил:
- Некоторые измененные тексты просто изумительны. Они варьируются от полного изменения отрывка оригинала и идеи автора, – как в случае с Лукрецием, - до осторожных, почти незаметных исправлений, если можно использовать такое слово, текстов в сторону большей согласованности с учением о вечной жизни. А вопрос возникает такой: имеем ли мы дело лишь с частным мнение отдельной формы жизни, или вубы и впрямь знают то, о чем говорят? Взять, к примеру, поэму Лукреция: она великолепна, прекрасна, интересна – но как поэзия. Как философия она, скорее всего, ошибочна. Я-то этого не знаю, это не моя работа, - я просто издаю книги, а не пишу их. Интерпретировать авторский текст - самое последнее дело, какое может сделать литредактор. Но именно это и делает вуб или сохранившаяся после него шкура.
Он замолчал.
- Интересно было бы узнать, добавила шкура вуба что-нибудь и впрямь ценное?- полюбопытствовал Саперстейн.