Глава Первая Граф Бератский был стар, набожен и учён. Он прожил без малого шестьдесят пять лет, и любил похваляться тем, что не покидал свои владения вот уже лет сорок. Его крепость была самым великим замком Берата. Она стояла на известняковом холме, нависая над городом Берат, окружённым рекой Берат, которая и делала земли одноимённого графства такими плодородными. Чего там только не было: Оливы, виноград, груши, ячмень и женщины. И всё это граф одинаково любил. Хотя он женился пять раз, и каждая его жена была моложе предыдущей, ни одна из них не подарила ему ребёнка. Если не считать, конечно, бастарда, зачатого с молочницей, но, видит Бог, эта попытка служила совсем иной цели! Отсутствие детей убедило графа, что Господь проклял его, и вот, на закате дней своих старик окружил себя священнослужителями. В городе был собор, восемнадцать церквей, полных епископами, канониками и священниками и даже, странноприимный дом Доминиканского ордена возле восточных ворот. Граф осчастливил город ещё двумя новыми церквями и возвёл на вершине западного холма монастырь, территория которого проходила через реку и над виноградниками. Граф нанял духовника, и, за огромную сумму денег приобрёл пучочек соломы, некогда лежавшей в яслях, где родился Иисус. Граф заключил солому в оправу из золота, хрусталя и драгоценных камней, и поместил реликвию на алтарь замковой часовни. Он каждый день истово молился, но даже это не помогало. Пятая графиня была семнадцати лет от роду, здорова, упитанна, но, так же как и её предшественницы, бесплодна. Сначала старый граф подозревал, что его провели, и солома вовсе не святая, но духовник заверил его, что реликвия доставлена прямиком из папской резиденции в Авиньоне, и даже предъявил письмо, в котором сам Святой Отец гарантировал, что пучок соломки был вырван прямиком из постельки маленького Христа. Уверившись в этом, граф заставил новую жену показаться именитейшим докторам, и учёные мужи, посовещавшись, объявили, что моча графини чиста, а аппетит и все органы здоровы, и неуспокоенный граф решил попытаться решить проблему наследника своими силами. Ещё Гиппократ писал о влиянии живописи на зачатие, поэтому в замок немедленно были созваны художники, дабы расписать спальню графини образами Мадонны и Младенца; сам граф ел красные бобы и приказывал всегда держать свои покои в тепле. Ничего не помогало. Граф знал, что не он виноват в этой досадной ситуации. Он посадил в два горшочка семена ячменя и поливал одно из них жениной мочой, а другое своей, когда же смена пустили ростки, даже сомневающиеся доктора были вынуждены признать, что и граф и графиня способны к зачатию. Вот поэтому то граф и начал подозревать, что над его седой головой нависла Божья кара. Он сломя голову бросился в объятия религии, потому что знал, что времени ему осталось немного. Аристотель писал, что семидесятилетний возраст является пределом мужской силы, так что графу, на исполнение его мечты оставалось всего пять лет. И в одно прекрасное осеннее утро, совсем незаметно для него самого, молитвы старого графа были услышаны. Церковники приехали из Парижа. Три священника и один монах прибыли в Берат с письмом от Луи Бессьера, Кардинала и Архиепископа Ливорно, Папского Легата при дворе французского короля. Письмо сие было смиренным, уважительным и в то же время настораживающим. Оно содержало просьбу позволить Брату Джерому, юному монашку обширных познаний ознакомится с летописями Берата. "Нам хорошо известна", писал Архиепископ на великолепной латыни, "что вы питаете огромную любовь к древним манускриптам, языческим и христианским, поэтому мы смиренно просим вас из любви к Господу нашему Иисусу Христу, в помощь Царствию Его позволить нашему Брату во Христе Джерому исследовать ваши архивы." Это было вполне естественно, так как граф действительно питал любовь ко всякого рода древним документам, и архивы его были самыми обширными во всей Гаскони, если не во всём Христианском мире, но всё же не совсем понятно, почему вдруг Архиепископ так заинтересовался замковыми манускриптами. Упоминание языческих трудов было ни чем иным как скрытой угрозой. "Только откажись от моего предложения", писал между строк Кардинал, "И я спущу на тебя доминиканцев и инквизиторских псов, которые, разумеется, приравняют хранение языческих документов к ереси. Начнутся суды и сожжения, но у тебя, граф. ещё есть шанс купить индульгенцию для своей проклятой души." Все знали, что граф Бератский очень богат, а Церковь всегда имела недюжинный аппетит, когда дело касалось денег. Граф ни в коем случае не хотел раздражать Архиепископа, но желал узнать, почему Его Преосвященство так внезапно заинтересовался Бератом. Поэтому то граф и вызвал Отца Робера, настоятеля Бератского Доминиканского монастыря , в самую большую залу замка, давно переставшую быть местом увеселений и сплошь заставленную полками, на которых лежали драгоценные старинные документы и рукописные книги, бережно завёрнутые в промасленную кожу. Отец Робер был всего тридцати двух лет от роду. Сын кожевника, он воспитывался при монастыре под патронажем графа. Робер был очень высок и угрюм, а его чёрные волосы были подстрижены так коротко, что напоминали графу те жёсткие щётки, которыми оружейники имели обыкновение чистить доспехи. Обычно Отец Робер бывал только угрюм, но тем чудесным утром он был очень зол. ---Завтра, меня ждут неотложные дела в замок Д’Арбизон, сказал он, --- И мне необходимо отправится в течение часа, чтобы приехать туда засветло. Граф как всегда пропустил грубость Отца Робера мимо ушей. Доминиканец привык обращаться с графом как с равным, и граф терпел это обращение, потому что оно его отчасти забавляло...