Глава первая Граф де Бера был человеком преклонного возраста, набожным и ученым. Из прожитых им шестидесяти пяти лет последние сорок он не покидал своих владений, чем очень гордился. Его цитадель, величественный замок Бера, стояла на каменистом холме над городом Бера, окруженным рекой, близость которой делала здешние места столь плодородными и в изобилии рождавшими оливы, виноград, груши, сливы, ячмень и… женщин. Все это доставляло графу радость. Он был женат пять раз; каждая из жен оказывалась моложе своей предшественницы, но ни одна так и не смогла подарить ему наследника. Граф не мог похвастать даже бастардом от какой-нибудь молочницы, хотя, Господь свидетель, приложил к сему немало стараний. Отсутствие потомства навело графа на мысль о тяготевшем над ним Божием проклятии, и тогда он, на старости лет, окружил себя священнослужителями. В городе, помимо кафедрального собора с епископом, было восемнадцать церквей с многочисленным клиром, а также, у восточных ворот, обитель доминиканских монахов. Граф заложил еще две церкви и возвел на западном берегу реки на высоком холме за виноградниками монастырь. Он вызвал к себе капеллана и за немалую цену приобрел связку соломы, которой были выстланы ясли новорожденного Иисуса. Сию реликвию в обрамлении хрусталя, золота и драгоценных камней граф возложил на алтарь домовой церкви и ежедневно творил над нею молитву, но даже эта святыня не помогла. Пятая жена графа, семнадцатилетняя, здоровая и пышнотелая, оказалась, как и все предыдущие, бесплодной. Поначалу граф усомнился в подлинности священной соломы, однако капеллан поклялся, что реликвия доставлена прямиком из дворца папы в Авиньоне, и в доказательство предъявил письмо, собственноручно написанное понтификом, в коем тот подтверждал, что солома действительно являет собой первое ложе младенца Иисуса. Тогда граф велел четырем именитым докторам осмотреть супругу, и те сошлись во мнении, что урина ее чиста, тело – крепко, желания – здоровы. После этого граф решил прибегнуть к собственным методам лечения. Гиппократ писал о воздействии картин на процесс зачатия, и граф распорядился украсить покои супруги изображениями Пресвятой Девы с младенцем. Он ел красные бобы и тщательно обогревал комнаты. Ничто не помогало. Но ведь причина не в нем, уж это точно. В два отдельных горшка граф посеял ячменные зерна – один полил собственной мочой, другой – мочой жены. Оба зерна дали всходы, что, по заверениям докторов, свидетельствовало о способности обоих супругов к продолжению рода. Это обстоятельство только укрепило графа в мысли о проклятии. И он с еще большим рвением обратился к вере – ведь у него было не так много времени. Аристотель утверждал, что мужская сила иссякает к семидесяти годам, стало быть, на свершение чуда у графа оставалось всего лишь пять лет. И вот однажды, августовским утром, его молитвы были услышаны, хотя сам граф пока об этом не догадывался. Из Парижа прибыли три священника и монах, доставившие в Бера письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе французского короля. Тон послания был мягким, уважительным и… пугающим. Кардинал просил предоставить брату Жерому, молодому ученому монаху, возможность ознакомиться с архивами Бера. «Нам хорошо известна, - писал он на изящной латыни, - Ваша страсть ко всякого рода манускриптам, как языческим, так и христианским. Посему, во имя Христа и ради процветания Царства Его, нижайше просим Вас позволить брату нашему Жерому изучить Ваши рукописи». В общем-то, ничего особенного в подобной просьбе не было, ведь граф де Бера и в самом деле имел одну из богатейших во всей Гаскони, если не во всех христианских землях Юга, библиотеку и собрание манускриптов, хотя это не объясняло внезапного интереса кардинала к хранившимся в замке древностям. Упоминание рукописей языческих авторов – вот в чем таилась угроза. Казалось, архиепископ говорил: только откажись, и я нашлю на твое графство святых псов Инквизиции и Ордена доминиканцев, а те обнаружат в языческих книгах источник ереси. Начнутся суды, по всему графству заполыхают костры, что, конечно, не затронет самого графа, однако, дабы не быть преданным анафеме, тот вынужден будет покупать индульгенции. Все знали о непомерной страсти церкви к деньгам, равно как и о богатстве графа де Бера. Граф не желал ссориться с архиепископом, к тому же хотел знать, что скрывается за неожиданной просьбой его преосвященства. Граф вызвал отца Рубера, главу доминиканцев в Бера, в большую залу замка, давно уже не служившую местом для пиршеств. Теперь стены залы занимали ряды полок, на которых хранились тронутые плесенью старинные документы и бесценные рукописные книги, завернутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Сын городского дубильщика, он быстро продвинулся в церковной иерархии благодаря покровительству графа. Это был очень высокий, суровый человек с коротко стриженными черными волосами, напоминавшими графу грубую щетину, которой оружейных дел мастера полируют кольчугу. Этим ясным утром отец Рубер был в дурном расположении духа. - Завтра у меня дела в Кастильон д’Арбизоне, - сказал он, - и не позднее чем через час я должен отправиться в дорогу, если хочу прибыть в город засветло. Граф не обратил внимания на грубость отца Рубера. Доминиканцу нравилось держаться с графом на равных. Граф спускал эту дерзость, потому что она забавляла его…