Граф Берата был старым, набожным и умудренным жизнью. Он прожил на свете шестьдесят пять лет и гордился тем, что не покидал своего поместья в течение последних сорока. Огромный замок Берат был его твердыней. Замок стоял на известковом холме, возвышаясь над городом Бератом, который был почти весь окружен рекой, носившей то же название. Именно благодаря реке Берат земли графства были столь плодородными. Они славились оливами, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами. Все это граф очень любил. Он был женат пять раз, и каждая последующая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не принесла ему ребенка. Графу не удалось даже сделать бастарда молочнице, хотя, видит Бог, его нельзя было обвинить в недостаточном усердии. Отсутствие детей убедило графа в том, что на нем лежит проклятие господне, и на склоне лет он окружил себя священниками. В городке был кафедральный собор и восемнадцать церквей, а значит, был епископ, каноники и уйма священников, и, кроме того, дом братьев-доминиканцев у восточных ворот. Граф облагодетельствовал город двумя новыми церквями и построил монастырь на вершине западного холма, на том берегу реки, за виноградниками. Он держал при себе капеллана, и, не посчитавшись с расходами, купил пригоршню соломы, устилавшей ясли, в которых лежал новорожденный младенец Христос. Граф поместил солому в хрустальный ларец, украшенный золотом и драгоценными камнями, поставил реликвию на алтарь в замковой часовне и каждый день возносил перед ней молитвы. Но даже и этот священный талисман не помог. Его пятой жене было семнадцать лет, она была здоровой, пухленькой, и, как и прежние жены, бесплодной. Сперва граф заподозрил, что его надули при покупке святой соломы, однако капеллан уверил его, что реликвия происходит прямиком из папского дворца в Авиньоне, и показал письмо, подписанное самим святым отцом и удостоверяющее, что солома в самом деле служила постелью младенцу-Христу. Тогда граф пригласил к своей новой жене четырех знаменитых докторов, и эти светила после тщательного осмотра вынесли вердикт, что ее моча прозрачна, все части тела без изъянов, и аппетит у нее здоровый, после чего граф решил в целях получения наследника полагаться на свои знания. Гиппократ писал о благотворном эффекте картин на зачатие, поэтому граф велел живописцу украсить стены спальни его жены изображениями девы Марии и младенца; сам же граф ел красную фасоль и приказал постоянно поддерживать тепло в своих комнатах. Ничего не помогало. Он знал, в этом не было его вины. Он посадил ячменные зерна в два горшка и поливал один мочой своей жены, а другой – своей собственной, и ростки появилиcь в обоих горшках, и это, по словам докторов, доказывало, что оба - и граф, и графиня, - были способны иметь детей. Несомненно, заключил граф, на нем лежало проклятие. И он еще ревностнее обратился к религии, так как знал, что у него осталось мало времени. Аристотель писал, что к семидесяти годам мужчина достигает предела своих детородных возможностей, так что у графа оставалось только пять лет, чтобы сотворить чудо. И в одно осеннее утро, хотя он и не осознал этого сразу, его молитвы были вознаграждены. Церковники приехали из Парижа. Три священника и монах прибыли в Берат и привезли письмо от Луи Бессьерса, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Письмо было смиренным, уважительным и угрожающим. В нем испрашивалось разрешение на то, чтобы брату Жерому, молодому монаху выдающихся знаний, было позволено ознакомиться с рукописями Берата. «Нам ведома, - писал кардинал архиепископ на элегантной латыни, - Ваша немалая любовь к манускриптам, равно христианским и языческим, поэтому мы умоляем Вас, во имя любви к Христу и к вящей славе его, дозволить брату Жерому ознакомиться с Вашими грамотами». Это было понятно, поскольку граф Берата действительно владел библиотекой и коллекцией манускриптов, которая была, возможно, самой богатой во всей Гаскони, если не во всей южной части христианского мира. Чего письмо не объясняло, так это почему архиепископ вдруг заинтересовался грамотами, хранящимися в замке. Упоминание же о языческих манускриптах было прямой угрозой. Откажи мне в этой просьбе, - как бы говорил архиепископ, - и я спущу своих святых псов, доминиканцев и инквизицию, - на твое графство, и они живо докажут, что языческие рукописи поощряют ересь. А тогда начнутся суды и сожжение еретиков. Возможно, это и не затронет графа непосредственно, но все равно придется покупать индульгенции, если он не хочет, чтобы его душа горела в аду. Церковь обладала ненасытным аппетитом к деньгам, и все знали, что граф Берата богат. Поэтому граф не хотел обидеть кардинала-архиепископа, но он не прочь был узнать, почему Его Преосвященство так неожиданно заинтересовался Бератом. Именно поэтому граф пригласил отца Рубера, главу доминиканцев графства Берат, в главный зал замка, где уже давно не устраивалось пиров. Вдоль стен теснились книжные полки, на которых плесневели старинные грамоты и драгоценные рукописи, завернутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Сын городского кожевника, он достиг высокого положения в церкви благодаря покровительству графа. Он был очень высок, суров, а его черные волосы были подстрижены так коротко, что напоминали графу те жесткие щетки, которыми оружейники полируют доспехи. Отец Рубер был также, по крайней мере, сегодня утром, весьма сердит. «Завтра мне надо быть по делам в Кастильон д’Арбизон, - объявил он, - и я должен уйти не позднее чем через час, если хочу добраться до городка засветло». Граф пропустил мимо ушей грубый тон отца Рубера. Доминиканец любил разговаривать с графом как с равным,- дерзость, которую граф допускал потому, что она забавляла его...