Глава первая Граф Бератский был стар, набожен и учен. Он прожил на свете шестьдесят пять лет и гордился тем, что последние сорок из них не покидал своих ленных владений. Графская цитадель, огромный Бератский замок, стоял на известняковом холме, возвышаясь над городом Берат. Река с тем же названием огибала город и служила источником плодородия. Графские земли изобиловали оливковыми рощами, виноградниками, грушевыми и сливовыми садами, ячменными полями и женщинами. Граф любил всё это без исключения. Он был женат пять раз, но, несмотря на то, что каждая последующая супруга была моложе предыдущей, ни одна из них не подарила ему наследника. За всю жизнь граф не обрюхатил и дворовой девки, хотя – Бог свидетель – стараний к тому прилагал изрядно. Отсутствие детей утвердило графа в мысли о том, что он проклят Господом, и на старости лет он окружил себя церковниками. В Берате имелся собор и восемнадцать церквей с епископом, канониками и полным набором прочих попов, а у восточных ворот города располагалась обитель братьев-доминиканцев. Граф подарил городу два новых храма, а высоко на западном холме за рекой, над виноградниками, выстроил монастырь и нанял капеллана. С великими затратами ему удалось раздобыть пучок соломы, выстилавшей ясли, в которых лежал новорожденный Иисус. Солому граф уложил в хрустальный сосуд, украшенный золотом и драгоценными камнями, поместил святыню на алтарь в часовне своего замка и молился ей каждый день, но и это не помогало. Пятой жене графа, румяной пампушке, сравнялось семнадцать, она блистала здоровьем, но, как и четыре ее предшественницы, была бесплодна. Поначалу граф заподозрил, что ему подсунули фальшивую солому, но капеллан уверил его, что святыня прибыла из папского дворца в Авиньоне, и предоставил письмо за подписью Его Святейшества, Папы Римского, подтверждающее, что солома та самая, из яслей младенца Христа. Затем граф призвал четырех солидных лекарей и велел им осмотреть свою новую супругу. Светила от медицины заключили, что моча графини прозрачна, руки-ноги целы, аппетит в порядке, так что для достижения желанной цели графу пришлось довольствоваться собственными познаниями. Следуя Гиппократу, писавшему о благотворном влиянии на зачатие живописи, граф заставил расписать стены жениной опочивальни изображениями Пресвятой Девы и младенца Иисуса; употреблял в пищу красную фасоль и поддерживал в комнатах тепло, но все без толку. Дело не в нем, граф знал это совершенно точно. Он посадил ячменные зерна в два горшка и полил их, один – мочой супруги, другой – своей собственной, и в обоих горшках семена дали всходы. По словам лекарей, это доказывало, что и граф, и графиня способны зачать. Исчерпав объяснения, граф пришел к выводу, что над ним висит проклятие, и с еще большим пылом ударился в религию – он понимал, что времени у него не так уж много. По определению Аристотеля, предельный возраст для мужчины, желающего обзавестись потомством, – семьдесят лет, так что на сотворение чуда у графа оставалось всего пять годков. И вот, одним осенним утром – хотя тогда граф Бератский этого не осознал, - его молитвы были услышаны. Служители церкви приехали из самого Парижа. Трое священников и монах появились в Берате, имея при себе письмо от Луи Бессьера, кардинала- архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Тон письма был вежливым, почтительным и угрожающим. Оно содержало просьбу о дозволении брату Жерому, молодому и чрезвычайно ученому монаху, ознакомиться с летописями Берата. «Нам хорошо известно, - писал Его Высокопреосвященство архиепископ на изысканной латыни, - ваше пристрастие к рукописям, как языческим, так и к христианским, а посему, во имя любви к Господу и приближения царствия Его, мы милостиво просим вас позволить нашему брату Жерому изучить хранимые у вас документы». Все это было бы ничего, поскольку граф Бератский действительно обладал ценной библиотекой, включавшей, пожалуй, самую обширную коллекцию манускриптов во всей Гаскони, а то и на целом юге христианского мира. Что было не понятно из письма, так это интерес Его Преосвященства к сим грамотам. Упоминание языческих рукописей несло в себе угрозу. Откажешь мне, намекал архиепископ, и я натравлю на твои земли псов Господних, доминиканцев и инквизиторов, а уж они-то быстро найдут доказательства того, что языческие рукописи способствуют распространению ереси. Пыточных дел мастера засучат рукава, заполыхают костры... Разумеется, графа напрямую это не коснется, но если он не захочет, чтобы его душа горела в адском пламени, индульгенции обойдутся ему недешево. Денег Святая церковь алкала безмерно, а богатство графа Бератского ни для кого не было секретом. Навлечь на себя гнев Его Преосвященства графу вовсе не хотелось, однако он искренне желал бы узнать причину столь внезапного интереса кардинала-архиепископа к его, графской территории. В силу указанных обстоятельств, граф призвал к себе отца Робера, приора ордена доминиканцев в Берате. Аудиенцию граф назначил в большой зале своего замка, которая уже давно перестала быть местом проведения пиров и празднеств; вместо этого вдоль ее стен тянулись полки с полуистлевшими манускриптами и драгоценными рукописными книгами, обернутыми в промасленную кожу. Отцу Роберу было всего тридцать два года. Сын городского дубильщика, он сумел добиться своего сана благодаря покровительству графа. Это был высокий, сурового вида мужчина с ежиком черных волос, остриженных так коротко, что они напоминали графу жесткие щетки, которыми оружейники начищали до блеска кольчуги. Тем ясным утром отец Робер пребывал не в духе. «У меня дела в Кастийон-д’Арбизоне, - ворчливо сообщил он. - Я должен отбыть не позже, чем через час, чтобы попасть в город засветло». Граф Бератский пропустил мимо ушей грубость отца Робера. Приору ордена доминиканцев нравилось обходиться с Его светлостью, как с равным, и граф снисходительно терпел эту дерзость, считая ее забавной...