Граф Берата был стар, набожен и начитан. Он любил похвалиться, что не покидал своего поместья последние сорок лет из прожитых шестидесяти пяти. Великий замок Берата был его крепостью. Он возвышался над городом, вокруг которого несла свои воды река Берат, наделяя графство плодородием. Там процветали оливы, виноград, груши, сливы и женщины. Граф любил их всех. Он сменил пять жен, и каждая новая была моложе предыдущей. Но ни одна из них не родила ему ребенка. Он не сумел сделать матерью даже дворовую девку, хотя, Бог свидетель, их немало перебывало в его постели. Отсутствие детей убедило графа в том, что Бог проклял его, и потому в своем преклонном возрасте он окружил себя священнослужителями. В соборе и восемнадцати церквях Берата денно и нощно несли службу епископ, каноники и священники. Возле восточных ворот расположился дом доминиканских монахов. Граф благословил город еще двумя церквями и высоко на западном холме за рекой выстроил женский монастырь, укрытый виноградниками. Он нанял капеллана и за огромные деньги приобрел горсть соломы, которая устилала ясли младенца Иисуса. Граф заключил солому в хрусталь, золото и драгоценные камни, и поместил реликвию на алтарь своей часовни. Он молился святыне каждый день, но даже она не помогла. Его пятая семнадцатилетняя жена была крепка, здорова и, как прежние, бессильна родить ребенка. Граф начал подозревать, что был обманут при покупке святой соломы, однако капеллан заверил его, что реликвия действительно была привезена из папского дворца в Авиньоне. Он также показал письмо, подписанное его святейшеством, удостоверяющее подлинность чудодейственной соломы. Граф призвал к жене четырех известнейших докторов, и те сошлись во мнении, что моча ее чиста, органы здоровы и аппетит превосходен. Теперь ему оставалось рассчитывать лишь на собственные знания в надежде заполучить наследника. Гиппократ упоминал о благотворном воздействии картин на зачатие, и граф велел расписать опочивальню своей жены изображениями девы Марии с младенцем. Сам он ел красные бобы и держал свои покои в тепле. Увы, все напрасно. Граф знал, что причина не в нем. Он посадил в разные горшки два зернышка ячменя, одно из которых поливал мочой молодой жены, другое – своей собственной. Оба зерна проросли, и это подтверждало, как уверяли доктора, что ни граф, ни графиня не были бесплодны. Значит, решил граф, он был проклят. Тогда он с жаром устремился в религию, потому что понимал, времени у него осталось немного. Аристотель считал семидесятилетний возраст пределом мужских возможностей, и это оставляло графу всего пять лет на осуществление желаемого чуда. Однажды осенним утром его молитвы, хотя граф и не понял этого тогда, были услышаны. Из Парижа прибыли священнослужители. Три священника и монах появились в Берате с письмом от Луи Бессира, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при дворе Франции. Письмо было кротким, почтительным и угрожающим. В нем содержалась просьба разрешить брату Джерому, молодому монаху непревзойденной учености, исследовать документы Берата. «Нам хорошо известно, - уведомлял кардинал-архиепископ на изысканном латинском, - Ваше пристрастие к рукописям, как христианским, так и языческим. Во имя любви к Господу и процветания царства Божьего мы покорнейше просим Вас позволить брату Джерому изучить Ваши грамоты». Первая часть письма не вызывала опасений. Граф Берата действительно владел богатейшим во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире, собранием манускриптов. Тем не менее, письмо никак не проясняло, зачем они потребовались кардиналу-архиепископу. Упоминание же языческих рукописей несло в себе угрозу. Отклони мою просьбу, - предупреждал этим кардинал-архиепископ, - и я натравлю на твое графство доминиканцев и инквизиторов, которые без сомнения обнаружат там документы, способствующие распространению ереси. Затем последуют суды и предания огню. Графа, конечно, сия участь минует, однако ему придется купить не одну индульгенцию во спасение собственной души. Церковь была жадна до денег, а граф Берата, всем известно, был богат. Так что он не хотел обижать кардинала, зато очень хотел узнать, почему его преосвященство так внезапно заинтересовался Бератом. Именно поэтому главный доминиканец города, отец Руберт, был приглашен в приемный зал замка. Пиры давным-давно уже не устраивались здесь, потому что все свободное место занимали книжные полки со старинными документами и драгоценными рукописными книгами, обернутыми в промасленную кожу. Отцу Руберту едва исполнилось тридцать два года. Сын городского кожевника, он возвысился по линии церкви благодаря заботе графа. Черные волосы его были так коротко подстрижены, что напоминали графу жесткую щетку, которой оружейники полируют кольчуги. Отец Руберт был очень высок, не менее суров, а в то погожее утро еще и рассержен. «Завтра мне необходимо быть в Кастильоне Д’Арбизоне, - проговорил он, - так что я должен выехать через час, чтобы добраться туда засветло». Непочтительность тона доминиканца не задела графа. Отцу Руберту нравилось обращаться с ним как с равным. Подобная дерзость забавляла графа и он терпел ее…