Глава 1 Граф Бератский был человеком пожилым, набожным и начитанным. Ему было шестьдесят пять лет, и он гордился тем, что последние сорок из них он не покидал своих владений. Огромная крепость, принадлежавшая графу, называлась Бератский замок. Возведенный на вершине известняковой скалы, он возвышался над городом Бератом, который находился в излучине реки Берат, чьи воды делали земли графства Берат столь плодородными. Граф любил свои оливковые рощи и виноградники, сливовые деревья и грушевые сады, ячменные поля и женщин. Он был женат пять раз. От женитьбы к женитьбе жены становились все моложе, но никто из них так и не родил ему ребенка. Графу не удалось даже прижить ублюдка от какой-нибудь коровницы – хотя, бог свидетель, он не раз пытался. Отсутствие детей убедило графа, что господь проклял его, и на старости лет он окружил себя церковниками. Граф осчастливил город, где и без того уже были кафедральный собор, обитель доминиканцев и восемнадцать церквей со своими священниками, канониками и епископом, еще двумя храмами и женским монастырем, который он воздвиг на противоположном берегу реки, на горе за виноградниками. Граф нанял капеллана, и за большие деньги приобрел пригоршню соломы, на которой в яслях возлежал младенец Иисус. Солому граф заключил в хрустальный ковчежец, украшенный золотом и драгоценными камнями, поместил в алтарь часовни своего замка и каждый день молился ей. Реликвия тоже не помогла. Его пятой жене было семнадцать, она была пухленькой, здоровой девушкой, и, подобно всем остальным, оставалась бесплодной. Поначалу граф заподозрил, что со священной соломой его обманули, но капеллан заверил, что реликвию доставили непосредственно из папского дворца в Авиньоне, и предъявил письмо, подписанное собственноручно его святейшеством, в котором утверждалось, что солома действительно служила ложем младенцу Иисусу. Четверо именитых докторов обследовали молодую графиню. Сии достопочтенные мужи установили, что моча ее была прозрачна, аппетит хорош, руки-ноги на месте, так что граф, все еще не оставлявший надежд на обретение наследника, решил изучить проблему самостоятельно. Гиппократ писал о влиянии изобразительного искусства на способность к зачатию, поэтому граф приказал художнику расписать стены в опочивальне супруги изображениями Мадонны с младенцем; также он ел красную фасоль и велел получше топить в покоях. Ничего не помогало. И вины графа в том не было, он знал это точно. В два горшка он посадил ячмень. Ячмень в одном горшке он поливал мочой молодой жены, в другом – своей собственной. В обоих появились всходы – верное доказательство того, что и граф, и графиня могли иметь детей. Отсюда следовало, заключил граф, что на нем лежало проклятье. Еще более истово он обратился к религии, так как знал, что времени у него оставалось в обрез. Аристотель писал, что в семьдесят лет мужчина достигает предела своих возможностей, поэтому графу оставалось всего пять лет на то, чтобы сотворить чудо. И вот однажды осенним утром молитвы его были услышаны, хотя в тот момент он этого еще не понял. Из Парижа в Берат прибыли трое священников и один монах и привезли с собой письмо от кардинала Луи Бессьера, архиепископа города Ливорно и папского легата при французском дворе. В письме сочетались смирение, уважение и угроза. Кардинал просил допустить брата Жерома, молодого, но весьма образованного монаха, в архивы Берата. «Нам прекрасно известно, – писал архиепископ на изысканной латыни, – что Вы являетесь большим поклонником различных манускриптов, как языческих, так и христианских. Поэтому покорнейше Вас прошу во имя милосердного Господа нашего и во славу царствия Его позволить брату Жерому изучить Ваши ленные грамоты». Все было так; графу Бератскому на самом деле принадлежала самая обширная во всей Гаскони (если не на всем христианском юге) библиотека и коллекция древних рукописей. Но письмо не давало ответа на один вопрос: почему архиепископа так заинтересовали ленные грамоты графа? Что же до упоминания о языческих книгах, то это и была угроза. Откажи граф кардиналу, и, говорил тот, я натравлю на твое графство священных псов инквизиции и доминиканцев, и они тут же обнаружат, что языческие книги – первейший источник ереси. Начнутся суды, заполыхают костры. Конечно, непосредственно графа это не коснется, но придется позаботиться о спасении бессмертной души и купить одну-другую индульгенцию. Церковь была ненасытно жадной до денег, а граф Бератский славился своим богатством. Поэтому, хотя граф никоим образом не желал оскорбить кардинала, он захотел узнать причину внезапного интереса его высокопреосвященства к Берату. Вот почему граф вызвал отца Робера, настоятеля обители доминиканцев города Берата, и ожидал его в большом зале своего замка, давно переставшем быть местом проведения пиров; вместо этого, по стенам на полках тлели старинные документы и лежали ценнейшие рукописи, завернутые в дубленую кожу. Отцу Роберу едва исполнилось тридцать два. Он родился в семье городского кожевника и своим подъемом в церковной иерархии был не в малой степени обязан покровительству графа. Это был высокий суровый молодой человек со настолько коротко подстриженными волосами, что они живо напомнили графу щетки с жесткой щетиной, которыми оружейных дел мастера полировали кольчуги. В это замечательное утро отец Робер, как и его сиятельство, пребывал в раздражении. – Завтра мне надлежит быть в Кастильон-де-Арбизоне, – сказал он, – и если я хочу добраться до города засветло, то мне надо отправиться в путь не позже, чем через час. Граф предпочел пропустить неучтивость тона отца Робера мимо ушей. Настоятелю нравилось обращаться с графом как с равным, графа же это забавляло, и он снисходительно относился к подобной дерзости …