Глава 1. Граф Бератский был стар, набожен и искушен в науках. Ему минуло шестьдесят пять лет, из которых последние сорок он безвыездно провел в родовых владениях, чем не упускал случая похвастать. Великий замок Берат – резиденция графа – был выстроен на известняковом холме, у подножья которого расстилался город, окаймленный рекой: этому счастливому обстоятельству была обязана своим плодородием земля графства. Берат славился оливками, грушами, сливами, виноградом и ячменем, но более всего он славился женщинами. Граф не брезговал дарами подвластных ему земель: он был женат пять раз, и каждая новая жена была моложе предыдущей. Но ни одна из них не смогла подарить мужу наследника – даже прижить незаконного сына от доярки графу не было суждено, хотя, бог тому свидетель, он не оставлял попыток. Злосчастное бесплодие убедило графа в том, что он был проклят, и потому, уже будучи в преклонном возрасте, он окружил себя священнослужителями. Стараниями графа к городскому собору, восемнадцати церквям и приюту для монахов-доминиканцев, располагавшемуся у Восточных ворот, добавились еще две церкви, а у реки, за виноградниками, возвели женский монастырь. Граф обзавелся духовником и за большие деньги приобрел горсть соломы – якобы из тех самых яслей, в которых лежал новорожденный Иисус. Солому украсили хрусталем, золотом и драгоценными камнями и поместили на алтарь в замковой часовне. Граф молился на нее каждый день, но и священный талисман оказался бессилен. Пятой жене графа минуло семнадцать лет, то была девушка здоровая и полнокровная, но, увы, как все ее предшественницы, – бесплодная. Вначале граф заподозрил духовника в обмане, однако тот клятвенно заверил господина, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и к этому присовокупил письмо, подписанное самим Святым Отцом и подтверждающее, что солома служила ложем младенцу Христу. Тогда по приказанию графа четыре именитых лекаря осмотрели его жену, но постановили лишь, что моча графини была чистой, все без исключения органы – здоровыми, а аппетит – превосходным, и графу ничего не оставалось, как применить в целях обретения наследника собственные познания. Ему довелось прочесть у Гиппократа о благотворном воздействии, которое оказывает на юных жен созерцание картин, изображающих зачатие. Вскоре все стены в спальне графини оказались расписаны портретами Девы Марии с младенцем на руках; пока художник трудился, граф ел красную фасоль и протапливал комнаты. Все было напрасно. Печальнее всего графу было сознавать, что в этом не было его вины. Он посадил два ячменных зернышка, одно из которых поливал собственной мочой, а второе мочой жены, и оба семечка проросли, что, по словам врачей, подтверждало способность обоих супругов к зачатию. Итак, граф окончательно уверился в своем проклятии и с еще большим рвением обратился к религии, ибо времени в запасе оставалось не так уж много. Аристотель писал, что силы покидают мужчину после семидесяти лет, следовательно, графа имел в распоряжении всего пять лет, чтобы вымолить у бога чудо. И вот, в одно осеннее утро, когда граф не мог об этом даже подозревать, его молитвы были услышаны. В то утро из Парижа прибыли трое священников и монах, доставившие письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского нунция при французском дворе. Письмо было скромным, учтивым и сулило несчастья. В изящных латинских выражениях кардинал-архиепископ просил допустить брата Иеронима, молодого монаха выдающихся познаний, к изучению летописей Берата. «Нам хорошо известно, – говорилось в письме, – какую любовь Вы проявляете ко всякого рода сочинениям, как христианским, так и языческим, а потому мы просим Вас, во имя любви Господа нашего, да приблизится Царствие Его, позволить брату нашему Иерониму изучить некоторые рукописи из вашего архива». На первый взгляд в этой просьбе не было ничего странного, ибо граф Бератский действительно располагал самой большой библиотекой и коллекцией манускриптов во всей Гаскони, а, быть может, и во всем южнохристианском мире, однако в письме ни слова не говорилось о том, что заставило кардинала-архиепископа интересоваться документами, хранящимися в замке. Что до упоминания языческих рукописей, это, без сомнения, была угроза. «Откажитесь, – читал граф между строк, – и я спущу на ваше графство священных псов церкви – доминиканцев и инквизиторов, а уж они-то найдут всех, кто распространяет ересь». Воображение графа уже живописало ему трибуналы и костры, и хотя сам он мог не опасаться казни, ничуть не меньше страшила его возможность расплатиться за отпущение грехов своим состоянием. Церковь была жадна до денег, между тем, всем было известно о богатствах графа Бератского. Итак, граф оказался в весьма щекотливом положении: он не мог оскорбить графа-архиепископа отказом, однако ему необходимо было знать, каковы причины столь внезапно вспыхнувшего у его светлости интереса к Берату. Вот почему граф призвал к себе отца Робера, главу городского ордена доминиканцев. Он принимал монаха в большой зале замка, некогда служившей местом для пиршеств; теперь же все ее стены были уставлены стеллажами с полками, на которых покоились древние летописи и бесценные рукописные книги, обернутые в промасленный пергамент. Отцу Роберу было всего тридцать два года, он родился в семье городского кожевника и достиг высокого сана исключительно благодаря покровительству графа. Это был высокий, угрюмый человек, чьи черные волосы были острижены так коротко, что напоминали графу жесткую щетину щетки, которой оружейники обыкновенно полировали доспехи. В то утро по стечению обстоятельств отец Робер пребывал в скверном расположении духа. «Завтра мне нужно быть по делам в замке д’Арбизон, – сообщил он графу, – Чтобы прибыть туда засветло, я должен отправиться не позже, чем через час». Граф пропустил ворчание отца Робера мимо ушей. Монаху льстила возможность обращаться к графу, как к равному, графа же наглость Робера лишь забавляла.