Глава первая Граф Бера был стар, набожен и образован. Он гордился тем, что за последние сорок из шестидесяти пяти прожитых дет ни разу не покидал родовое поместье. Его цитаделью был замок Бера. Замок возвышался на известняковом холме над городом Бера, почти вкруговую опоясанным рекой Бера, служившей источником изобилия графства Бера, славящегося маслинами, виноградом, персиками, сливами, ячменем и женщинами. Графу все это было по нраву. Он был женат пять раз, и хотя каждая новая жена была моложе предыдущей, никто из них не одарил его ребенком. И ни одна из окрестных молочниц не могла признаться, что нагуляла отпрыска от графа, хотя, видит Бог, в попытках его получить недостатка не было. Отсутствие детей убедило графа, что Бог от него отрекся, и поэтому в старости он окружил себя священнослужителями. В городе имелись собор и восемнадцать церквей с достаточным для их заполнения количеством каноников и священников, да к тому же у западных ворот располагалась обитель монахов-доминиканцев. Граф пожаловал городу две новые церкви и выстроил за рекой, за виноградниками, высоко на западном склоне холма мужской монастырь. Граф нанял капеллана и за огромные деньги приобрел пригоршню соломы, некогда выстилавшую ясли, в каковые при рождении положили младенца Иисуса. Граф заключил драгоценный прах в украшенный золотом и драгоценными камнями хрустальный ковчег, возложил реликвию на алтарь часовни замка и возносил молитвы каждый день, но даже эта святыня не помогла. Его последняя жена, семнадцатилетняя обладательница пышных форм и отменного здоровья, оказалась такой же бесплодной, что и все предыдущие. Сначала граф заподозрил, что был обманут при покупке священной соломы, но капеллан заверил его, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне в сопровождении подписанного самим папой письма, свидетельствующего, что солома на самом деле устилала ложе Христа-младенца. Тогда граф призвал четырех именитых докторов освидетельствовать свою новую супругу, и светила единодушно заключили, что так как моча графини прозрачна, все части тела присутствуют и аппетит отменен, то графу в желании обрести наследника следует полагаться на собственные знания. Изучив труды Гиппократа о влиянии живописи на зачатие, граф нанял художника для украшения стен спальни жены образами Мадонны с младенцем; сам же граф употреблял в пищу красные бобы и следил за тем, чтобы его собственные комнаты хорошо отапливались. Ничего не помогало. Граф был уверен, что это не было его виной: он посадил в два цветочных горшка семена ячменя и поливал один из них мочой своей жены, а другой – своей собственной, и злаки проросли в обоих горшках, а это, по мнению докторов, неопровержимо доказывало способность к зачатию как графа, так и графини. Что означало, окончательно уверился граф, что Бог действительно от него отступился. Это еще с большей силой обратило графа к религии, ибо он сознавал, что имеет в запасе не так уж много времени. Аристотель писал, что в возрасте семидесяти лет мужчина исчерпывает свои силы, поэтому графу было отпущено лишь пять лет на осуществление чуда. И вот однажды осенним утром ни о чем еще не подозревавший граф получил ответ на свои молитвы. Из Парижа в Бера прибыли церковнослужители. Три священника и монах привезли письмо от Луи Бесье, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе Франции, и письмо это источало смирение, уважение и угрозу. Письмо требовало, чтобы брату Жерому, молодому монаху чрезвычайной учености, было позволено исследовать хранящиеся в Бера документы. «Нам доподлинно известно, – излагал на изысканной латыни кардинал-архиепископ, – сколь многую любовь вы питаете ко всяким рукописям, будь то языческие или христианские, и посему умоляем вас во имя Христовой любви и дабы поддержать Царствие Его, позволить брату нашему Жерому изучить ваши манускрипты». На первый взгляд, все было хорошо. Действительно, у графа имелась библиотека с коллекцией манускриптов, по всей видимости, самой дорогой в Гаскони, если не во всем южно-христианском мире, но письмо не уточняло, почему кардинал-архиепископ был так заинтересован в документах, подтверждающих права собственности на замок. Угроза же таилась в упоминании о языческих рукописях. Откажи в этом требовании, между строк сообщал кардинал-архиепископ, и я пришлю в графство псов Господних из Доминиканского ордена вместе с инквизиторами, и они живо обнаружат, что языческие документы подстрекают к ереси. Затем последуют судилища и костры, и хотя ни те ни другие не затронут графа напрямую, но придется покупать индульгенции для спасения души от погибели. У церкви ненасытная страсть к деньгам, а ведь всем известно, как богат граф Бера. Поэтому граф и не думал отказывать кардиналу-архиепископу, однако ему очень хотелось знать, что таится за внезапно проснувшимся интересом его преосвященства. Именно поэтому граф пригласил отца Рубера, главного доминиканца города Бера, в главную залу замка, когда-то бывшую местом проведения празднеств и торжеств, а ныне уставленную рядами полок, на которых плесневеющие старинные документы соседствовали с завернутыми в промасленную кожу бесценными рукописными книгами. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Он был сыном городского кожевника, которого во славу Господу взрастила церковь. Отец Рубер был очень высоким и очень суровым, а его волосы были подстрижены так коротко, что напоминали графу жесткую щетину щеток, которыми оружейники начищали кольчуги. И еще отец Рубер был очень сердит в это чудесное утро. – Мне завтра по важному делу нужно посетить Кастийон д’Арбизон, – отрывисто сказал он. – И я должен отбыть в течение часа, чтобы попасть в город до темноты. Граф не обратил внимания на грубый тон отца Роберта. Доминиканцам нравилось обращаться с графом как с ровней, но эта дерзость лишь забавляла графа...