Глава первая. Граф Бератский был стар, набожен и учен. Он прожил шестьдесят пять лет и любил хвастать, что последние сорок из них не покидал свое поместье. Его крепость, замок Берат, стояла на известняковом холме, возвышаясь над городом Бератом, почти окруженным рекой Берат, делающей графство Берат столь изобильным. Оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины - граф любил все. Он женился пять раз, и каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна не родила ему ребенка. У него не было даже незаконнорожденного ублюдка от какой-нибудь молочницы, хотя, Бог знает, не от недостатка старания. Отсутствие детей убедило графа, что Бог проклял его. И вот, в почтенном возрасте, он окружил себя священниками. В городе имелись собор и восемнадцать церквей – с епископом, канониками и кюре для службы в них, - а также доминиканский монастырь у восточных ворот. Граф облагодетельствовал город двумя новыми церквями, и высоко на западном холме построил женский монастырь, раскинувшийся по обе стороны реки среди виноградников. Он пригласил капеллана, за большие деньги приобрел клок соломы, постланной хозяином в ясли, куда положили новорожденного Христа. Граф заключил солому в хрусталь, золото и драгоценные каменья, поместил ее в раку на алтаре замковой часовни и молился перед ней каждый день, однако, даже этот священный талисман не помогал. Его пятой жене было семнадцать лет. Пухленькая и здоровая, она, как и прежние жены, была бесплодна. Сначала граф заподозрил, что его обманули при покупке святой соломы, но капеллан заверил его, что реликвия прибыла прямо из папского дворца в Авиньоне, и предоставил письмо, подписанное собственноручно Святым Отцом, удостоверяющим, что солома действительно служила постелью для младенца Христа. Тогда граф устроил осмотр жены четырьмя именитыми докторами, и досточтимые медики установили, что у нее чистая моча, члены тела невредимы и здоровый аппетит. После этого граф предпринял собственные изыскания, как заиметь наследника. Гиппократ писал о влиянии изображений на зачатие, и он приказал художнику украсить стены опочивальни супруги изображениями Девы Марии с младенцем. Он ел красную фасоль и держал свою комнату в тепле. Ничто не помогало. В этом не было его вины, он знал это. Он высеял зерна ячменя в два горшка и поливал один из них мочой жены, а другой – собственной, и в обоих семена дали всходы, что, как заявили доктора, доказывает, что и граф, и графиня способны зачать. Вот так граф и решил, что он проклят. Поэтому он с еще большим рвением обратился к религии, зная, что времени у него осталось немного. Аристотель писал о том, что семидесятилетний возраст является предельным для мужской силы, следовательно, у графа было всего пять лет, чтоб сотворить чудо. Однажды осенним утром, хотя он и не понял этого в тот момент, на его молитвы был дан ответ. Из Парижа явились церковники. Три священника и монах прибыли в Берат и привезли письмо от Луиса Бессиера, кардинала и Архиепископа Ливорно, папского легата при французском дворе. Письмо было смиренным, почтительным и угрожающим. Оно испрашивало позволение для брата Жерома, ученейшего молодого монаха, осмотреть архивы Берата. «Нам хорошо известно, - написал архиепископ на изысканной латыни, - что вы охвачены великой любовию к манускриптам как языческим, так и христианским, поэтому молю вас во имя Христовой любви и приближения Его Царства, разрешить брату Жерому осмотреть ваши грамоты о привилегиях». Некуда правды деть, коль скоро об этом зашла речь, граф Бератский действительно обладал библиотекой и коллекцией манускриптов, возможно, самой богатой во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире. Однако из письма не было ясно, почему архиепископ так интересовался замковыми грамотами. Что до упоминания языческих манускриптов, то в этом-то и заключалась угроза. Откажи в этой просьбе, говорил архиепископ этим посланием, и я спущу святых собак – доминиканцев и инквизиторов – на твое графство. Они признают, что труды язычников подстрекают ересь. Тогда начнутся суды и запылают костры, ни один из которых не коснется графа прямо, однако, чтоб избежать погибели души, ему придется покупать индульгенции. Церковь имела неутолимую потребность в деньгах, и каждый знал, что граф Бератский богат. Граф не хотел вызывать раздражение кардинала-архиепископа, однако он желал знать, почему Его Преосвященство вдруг начал интересоваться Бератом. Вот почему граф призвал отца Робера, главу доминиканцев города Берата, в большой зал замка, давно прекративший быть местом проведения пиров; вместо этого вдоль стен выстроились полки, на которых старые документы плесневели, а драгоценные рукописные книги стояли обернутыми в промасленную кожу. Отцу Роберу было только тридцать два года. Сын городского дубильщика, он продвинулся по церковной иерархии благодаря покровительству графа. Он был очень высок и очень суров, с черными волосами, подстриженными так коротко, что они напоминали графу щетки с жесткой щетиной, какими пользуются оружейники для полировки кольчуг. Отец Робер этим утром также был зол. «У меня завтра дело в Кастилльон д’Арбизоне, - сказал он, - и мне необходимо отправиться в течение часа, если я хочу попасть туда засветло». Граф не обратил внимания на грубый тон отца Робера. Доминиканцу нравилось вести себя с ним как с равным. Граф терпел дерзость, ибо она развлекала его…