Глава первая Граф Бера был стар, благочестив и учен. Он прожил шестьдесят пять лет и хвастался тем, что последние сорок ни разу не покидал своего домена. Двор его располагался в огромном замке Бера. Замок стоял на известняковом холме над городом Бера, который петлей охватывала река Бера, а ей было обязано плодородием все графство Бера. В графстве хватало олив, винограда, груш, слив, ячменя и женщин. Граф все это любил. Он был женат пять раз; каждая следующая жена была моложе предыдущей, но ни одна не родила ему ребенка. Он даже не обзавелся бастардом от какой-нибудь доярки, хотя, видит Бог, не из-за недостатка рвения. Отсутствие детей убедило графа в том, что Господь проклял его, и на склоне лет он окружил себя священниками. В городе был собор и восемнадцать церквей, с полагающимися епископом, канониками и священниками, а у восточных ворот стоял монастырь доминиканцев. Граф одарил город еще двумя церквями и построил женский монастырь на высоком холме к западу, за рекой и виноградниками. Еще он завел капеллана и за немалые деньги купил горсть соломы, выстилавшей ясли младенца Иисуса. Ее граф велел поместить в раку из хрусталя и золота с самоцветами, поставил раку на алтарь в замковой часовне и молился перед ней каждый день, но и эта священная реликвия не помогала. Его пятой жене было семнадцать, она была дородна и крепка здоровьем – и, как все предыдущие, бесплодна. Сначала граф подозревал, что его надули при покупке священной соломы, но капеллан заверил его, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и показал письмо за подписью лично Его Святейшества, удостоверявшее, что сия солома действительно устилала ложе младенца Иисуса. Потом граф велел четырем видным докторам обследовать жену, и эти достойные господа установили, что моча ее прозрачна, члены целы, а аппетит вполне здоров; поэтому граф стал применять собственные знания, чтобы обзавестись наследником. Гиппократ писал о воздействии картин на зачатие, и граф повелел художнику расписать стены жениных покоев изображениями Святой Девы с младенцем; граф ел красную фасоль и отапливал комнаты. Ничто не помогало. Граф знал: дело не в нем самом. Он посадил семена ячменя в два горшка и поливал один из них мочой своей новой жены, а второй – своей собственной; в обоих горшках появились ростки, и это, по словам докторов, подтверждало, что и муж, и жена могут иметь детей. Это в представлении графа Бера значило: он проклят. И он с еще большим пылом обратился к вере, потому что знал, что осталось ему немного. Аристотель писал, что семьдесят лет – это предел мужской силы, и значит, графу оставалось только пять лет на то, чтобы совершить это чудо. И однажды осенним утром его молитвы были услышаны, хотя он тогда даже и не подозревал об этом. Из Парижа приехали церковники. Трое священников и монах прибыли в Бера с письмом от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе, и письмо это было смиренным, уважительным и угрожающим. Кардинал требовал, чтобы брат Жером, молодой монах отменной учености, был допущен к исследованию титульных грамот на замок Бера. «Нам хорошо известно,» – писал кардинал-архиепископ на изысканной латыни, – «что Вы питаете огромную любовь ко всем рукописям, христианским и языческим, и посему мы нижайше просим Вас во имя любви Христовой и ради скорейшего наступления царствия Его, разрешить брату нашему Жерому изучить Ваши титульные документы.» И все было бы хорошо, ведь граф Бера и в самом деле владел библиотекой и собранием рукописей, равных которым не было, наверно, во всей Гаскони, если не во всех южных христианских странах, – но письмо кое-о чем умалчивало, а именно, отчего кардинал-архиепископ так интересуется титульными документами на замок. А в словах «языческие рукописи» слышалась угроза. Кардинал как бы говорил: если ответишь отказом, я спущу на твое графство псов Божьих – доминиканцев и инквизиторов, и они обнаружат, что языческие книги подбивают к ереси. Тогда начнутся пытки и запылают костры, которые хоть не затронут графа напрямую, однако, если он хочет спасти свою душу, надо будет купить индульгенцию. Церковь жадна до денег, а граф Бера, как всем известно, богат. Поэтому он и не думал перечить кардиналу-архиепископу, но зато хотел узнать, отчего Его высокопреосвященство вдруг заинтересовался графством Бера. И потому граф вызвал отца Рубера, настоятеля доминиканского монастыря в Бера, в большой зал своего замка, где давно уже не пировали, – зато на стенах его были устроены полки, на которых постепенно тлели древние бумаги и лежали драгоценные рукописные книги, завернутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего лишь тридцать два, он был сыном одного красильщика в городе и поднялся по церковной лестнице благодаря протекции графа. Был он очень высок, очень суров, а его черные волосы были подстрижены столь коротко, что напоминали графу щетки из жесткого волоса, которыми оружейники начищали доспехи. Также в это прекрасное утро отец Рубер был рассержен. «У меня завтра дела в Кастийон-Д’Арбизон,» – сказал он, – «и мне надо выехать в этом часу, чтобы добраться туда засветло.» Граф не обратил внимания на грубый тон отца Рубера. Доминиканцу нравилось вести себя с графом, как с равным, и тот терпел эту дерзость, поскольку она его забавляла…