Глава первая Граф Бератский был стар, учен и благочестив. Он прожил шестьдесят пять лет и кичился тем, что в последние сорок из них не покидал своих владений. Его оплотом был роскошный замок Берат. Он стоял на холме из известняка над городом Берат, почти полностью окруженном рекой Берат, каковая и делала графство Берат таким плодородным. Здесь имелись оливы и виноград, деревья грушевые и сливовые, ячмень и женщины. Граф любил все. Он женился пять раз, и каждый раз брал жену моложе прежней, но ни одна не родила ему ребенка. Он не прижил даже внебрачных детей от пастушек, хотя, Бог свидетель, не потому, что не пытался. Не имея потомков, граф уверился, что Бог проклял его, и тогда, в преклонные годы, окружил себя священниками. В городе был собор и восемнадцать церквей, а в них – епископ, каноники и проповедники, а у восточных ворот стоял монастырь доминиканцев. Граф осчастливил город двумя новыми церквями и построил обитель на вершине западного холма, по ту сторону реки, за виноградниками. Он пригласил капеллана и не пожалел средств на покупку горсти соломы из яслей, в которых лежал в младенчестве Иисус. Граф поместил солому в оправу из хрусталя, золота и драгоценных камней, принес раку на алтарь в замковой часовне, и молился перед ней каждый день, но даже столь священный талисман не подействовал. Пятой его женой стала семнадцатилетняя девица в самом соку, однако, как и предыдущие, она была бесплодна. Сначала граф заподозрил, что его надули с покупкой священной соломы, но капеллан клялся, что реликвию доставили из папского дворца в Авиньоне, и показывал письмо за подписью самого Святого Отца, подтверждающее, что солома и впрямь служила подстилкой для младенца-Христа. Тогда новую жену графа осмотрели четыре именитых доктора, каковые светила и определили, что моча ее прозрачна, члены здоровы, а склонности естественны, после чего граф решил применить собственную ученость к делу обзаведения наследником. Еще Гиппократ писал об эффекте, оказываемом картинами зачатия, и вот, граф заказал художнику расписать стены спальни супруги изображениями Девы и младенца; он ел красную фасоль и поддерживал в комнатах тепло. Ничего не помогало. Дело было не в графе, это он знал точно. Ведь сажал он ячменные зернышки в два горшка и поливал один мочой своей новой жены, а второй – своей собственной, и в обоих горшках зерна дали ростки, а это, по словам докторов, доказывало, что и граф и графиня могли иметь детей. Следовательно, решил граф, это проклятие. И тогда он с новым пылом бросился к религии, понимая, что времени остается не много. Аристотель писал, что к семидесяти годам наступает предел мужских возможностей, а значит, у графа было всего пять лет на чудо. И вот, в одно осеннее утро (хотя тогда он этого и не осознал), его молитвы были услышаны. Святые отцы прибыли из Парижа. Три каноника и монах приехали в Берат и привезли письмо от Кардинала Луи Бессьера, Архиепископа Ливорно, Папского легата при Французском дворе; и письмо то было смиренным, почтительным и опасным. В нем излагалась просьба допустить брата Джерома, молодого монаха замечательной учености, изучить архивы Берата. «Нам отлично известна», писал папский архиепископ на изящной латыни, «ваша великая любовь к разного рода рукописям, как языческим, так и христианским, и сим просим вас, во имя любви ко Христу и ради установления Его царства, дозволить нашему брату Джерому ознакомиться с вашими грамотами». Что само по себе было вполне невинно, ведь у графа Бератского и впрямь имелась библиотека и собрание рукописей, пожалуй, самое обширное во всей Гаскони, если не в южной части всего христианского мира, однако почему папского архиепископа так интересовали замковые манускрипты – этого письмо не объясняло. Что до упоминания языческих свитков, тут звучала угроза. Откажи в этой просьбе, говорил архиепископ, и я спущу святых псов доминиканского ордена и инквизиции на твое графство, и они обнаружат, что языческие письмена порождают ересь. И тогда начнутся судебные процессы, и загорятся костры, что непосредственно графа и не коснется, однако, дабы уберечь душу от проклятия, ему придется покупать индульгенции. Церковь обожает деньги, а ведь всем известно, что граф Бератский богат. И потому граф не хотел обижать папского архиепископа, однако весьма хотел знать, почему Его Преосвященство вдруг заинтересовался Бератом. И вот почему граф призвал отца Рубера, главу городского ордена доминиканцев, в главный чертог замка, который уже давно не был пиршественным залом; теперь вдоль стен его тянулись полки со старинными документами и драгоценными рукописными книгами, обернутыми в промасленную кожу. Отцу Руберу было лишь тридцать два года. Сын городского дубильщика, он возвысился в Церкви благодаря покровительству графа. Он был очень высок и очень суров, и носил черные волосы остриженные так коротко, что они напоминали графу жесткие щетинистые щетки, какими оружейники полируют кольчуги. А еще отец Рубер был, нынче утром, сердит. «У меня завтра дела в Кастийон-д-Арбизон», заявил он, «и нужно выехать не позднее, чем через час, если я вообще хочу добраться туда засветло». Граф пропустил мимо ушей грубость тона отца Рубера. Доминиканцу нравилось изображать, что они с графом друг другу ровня, - наглость, которую граф терпел, покуда она его забавляла…