Глава первая. Граф Берата был стар, набожен и учен. Он прожил шестьдесят пять лет и любил хвастать, что последние сорок из них не покидал своих владений. Крепостью его был огромный замок Берата. Он стоял на известковом холме над городом Берат, почти полностью опоясанном рекой Берат, благодаря которому графство Берат было столь плодородным. Оно изобиловало оливами, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами. Граф любил их всех. Он был женат пять раз, причем каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна не подарила ему ребенка. Он даже не заимел бастарда от доярки, но, видит Бог, не от недостатка усердия. Бездетность убедил графа в том, что Бог проклял его, и поэтому на склоне лет он окружил себя священниками. В городе был собор и восемнадцать церквей, с епископом и множеством каноников и священников, а у восточных ворот квартировался орден монахов-доминиканцев. Граф благословил город двумя новыми церквями и выстроил женский монастырь высоко на западном холме, на том берегу реки, за виноградниками. Он нанял капеллана и купил за огромную цену горстку соломы, которой были выстланы ясли, куда положили младенца Иисуса, когда он родился. Граф поместил солому в ковчег из хрусталя, золота и драгоценных камней, и возложил его на алтарь замковой часовни, и молился ему каждый день, но даже священный талисман не помог. Его пятой жене исполнилось семнадцать, она была пышна, здорова и, как и остальные, бесплодна. Сначала Граф заподозрил, что был обманут при покупке святой соломы, но капеллан заверил его, что святыня привезена из папского дворца в Авиньоне, и предъявил письмо за подписью самого Святого Отца, подтверждающее, что солома действительно из колыбели младенца Христа. Тогда Граф позвал четырех именитых лекарей, чтобы те осмотрели его жену, и эти достойные мужи объявили, что у нее чистая моча, члены без изъяна и здоровый аппетит; тогда Граф, стремясь обрести наследника, применил собственные познания. Гиппократ писал о воздействии изображений на зачатие, и Граф приказал художнику украсить стены в спальне его жены портретами Девы Марии с младенцем; он ел красную фасоль и хорошо протапливал комнату. Ничего не помогало. Граф знал, что это не его вина. Он посадил в два горшочка по ячменному зерну и поливал один мочой своей жены, а другой – своей собственной, и оба дали побеги, а это, по словам лекаря, доказывало, что ни граф, ни графиня не бесплодны. Из чего Граф сделал вывод, что он проклят. Тогда он еще более жадно обратился к религии, поскольку знал, что времени у него осталось не так уж много. Аристотель писал, что возраст семидесяти лет – предел мужской силы, а значит, у Графа было всего пять лет на то, чтобы сотворить свое чудо. И вот, в одно осеннее утро, его молитвы были услышаны, хотя тогда он этого не осознал. Из Парижа прибыли церковники. Три священника и монах явились в Берат и привезли письмо от Луи Бессьере, Кардинала-архиепископа Ливорно, Папского посла ко французскому двору, и письмо это было смиренным, почтительным и угрожающим. Оно содержало просьбу позволить Брату Иеремии, молодому монаху внушительных познаний, осмотреть летописи Берата. «Нам хорошо известен, - писал Кардинал-архиепископ на изысканной латыни, - ваш глубокий интерес к любым рукописям, как языческим, так и христианским, и мы просим вас, из любви к Господу и ради укрепления Царства его, позволить нашему Брату Иеремии осмотреть ваши рукописи». Само по себе это было не страшно, поскольку граф Берата действительно располагал библиотекой и собранием рукописей, возможно, самым обширным во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире, но вот о чем письмо умалчивало, так это о том, почему Кардинал-архиепископ так заинтересовался замковыми записями. В отношении языческих произведений это была угроза. Откажите в этой просьбе, говорил Кардинал-архиепископ, и я натравлю на ваше графство святых псов доминиканского ордена и инквизиции, а они обнаружат, что языческие произведения способствуют возникновению ереси. Тогда начнутся суды и костры, и, хотя ни то, ни другое, не затронет Графа непосредственно, для спасения его души придется покупать индульгенции. Когда дело касалось денег, церковь была ненасытна, а все знали, что Граф Берата богат. Так что Графу вовсе не хотелось обидеть Кардинала-архиепископа, зато очень хотелось узнать, почему Его Преосвященство вдруг заинтересовался Бератом. Именно поэтому Граф призвал Отца Роберта, главу ордена доминиканцев города Берата, в большой зал замка, который давно уже не использовался для пиршеств, но был сплошь уставлен полками, на которых истлевали старые бумаги и хранились драгоценные рукописные книги, обернутые промасленной кожей. Отцу Роберту исполнилось только тридцать два года. Сын городского кожевника, он достиг высокого положения в церкви благодаря покровительству Графа. Он был очень высок, суров, с черными волосами, подстриженными так коротко, что они напоминали Графу щетки жесткой щетины, какими оружейники начищают кольчуги. К тому же Отец Роберт был – в это прекрасное утро – не в духе. «Завтра мне надо по делам быть в Кастильоне д’Арбизон, - сказал он, - и я должен уйти через час, если хочу попасть в город засветло». Граф предпочел не заметить резкого тона Отца Роберта. Доминиканцы любили обращаться с Графом как с равным – дерзость, которую он прощал, ибо она его забавляла…