Глава первая. Граф Бератский был стар, набожен и учен. Он прожил шестьдесят-пять лет и любил похвастаться тем, что за последние сорок лет не выезжал за пределы своего поместья. Величественный Бератский замок был его цитаделью. Он стоял на известняковом холме, который возвышался над Бератом и был практически полностью окружен рекой Берат, сделавшей земли графства Берат такими плодородными. Там можно было найти виноградники, оливковые, грушевые и сливовые деревья, ячменные поля, и женщин. Граф любил их всех. Он был женат пять раз, при этом каждая последующая жена была моложе предыдущей, но ни одна не подарила ему ребенка. Ему не удалось даже произвести на свет незаконнорожденного ребенка от молочницы, хотя, Бог свидетель, его нельзя было упрекнуть в отсутствии старания. Невозможность заиметь детей убедило графа в том, что он был проклят Богом, и поэтому, на старости лет, он решил окружить себя священнослужителями. Город имел свой собор и восемьнадцать церквей, в которых были и епископ, и каноники, и священники, а у восточных ворот была даже обитель доминиканского ордена братьев-проповедников. Граф одарил город еще двумя церквями и, высоко на западном холме за виноградниками по другую сторону реки, построил женский монастырь. Он нанял священника и за большую плату приобрел пучок соломы, которой были выложены ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф упрятал солому в ларец из хрусталя, золота и драгоценных камней, и поставил этот реликварий на алтарь в часовне своего замка, и молился на него каждый день, но даже этот священный талисман не помог ему. Его пятой жене было семьнадцать лет, она была пухленькая и здоровая и, как и все предыдущие, бесплодна. Вначале, граф предполагал, что его обманули при покупке священной соломы, но его священник уверил его, что эта святыня была привезена из папского дворца в Авиньоне, и представил ему письмо, подписанное самим святым отцом, гарантирующее, что эта солома действительно служила постелью для младенца Христа. Тогда граф подверг свою новую жену обследованию четырьмя именитыми врачами, и эти достопочтенные господа объявили, что моча у нее прозрачна, что все части ее тела в порядке, и что аппетит у нее здоровый, и поэтому граф решил использовать собственные познания в своем стремлении иметь наследника. Гиппократ писал о влиянии картин на зачатие, и граф заказал художнику украсить стены в спальне своей жены картинами Девы и младенца; он ел красные бобы и держал комнаты в тепле. Ничего не помогало. В этом не было вины графа, он это знал. Он посадил семена ячменя в двух горшках и поливал один мочой своей жены, а второй своей собственной мочой, и в обоих горшках семена проросли, и это, по словам врачей, доказывало то, что оба, и граф и графиня, были способны к деторождению. Это означало, что он проклят, решил граф. Поэтому он с еще большим рвением обратился к религии, потому что знал, что у него не оставалось много времени. Аристотель писал, что в возрасте семидесяти лет мужчина достигает предела своих возможностей зачать ребенка, и таким образом у графа оставалось всего лишь пять лет на то, чтобы совершить чудо. И вот, одним осенним утром его молитвы были услышаны, хотя в то время он еще об этом не подозревал. Из Парижа в Берат приехали священнослужители – три священника и монах, -- и привезли с собой письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при французском дворе, и это письмо было смиренным, уважительным и угрожающим. В нем кардинал, архиепископ Бессьер просил дать разрешение брату Джерому, молодому монаху, обладающему обширными познаниями, изучить архив Берата. «Мы давно наслышаны о Вашей великой любви ко всем видам рукописей, как языческих так и христианских», писал кардинал, архиепископ элегантной латынью, «и посему просим Вас, ради Христа Иисуса и для содействия Царствия Его, позволить нашему брату Джерому изучить Вашу коллекцию». Сама по себе эта просьба ничего предосудительного собой не представляла, ибо граф Бератский в действительности имел хорошую библиотеку и обладал наверно самой обширной во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире, коллекцией рукописей, но письмо это никоим образом не давало понять почему кардинал, архиепископ был так заинтересован именно документами, хранящимися в его замке. А, что касается упоминания о языческих рукописях, так это была самая настоящая угроза. Кардинал, архиепископ таким образом как бы говорил, «откажи мне в этой просьбе, и я спущу на твое графство инквизиторов и священных собак доминиканцев, и они-то уж постановят, что языческие рукописи поощряют ересь.» Тут начнуться церковные разбирательства и сожжения, которые лично его, графа, не заденут, но ему придется покупать индульгенции, чтобы спасти свою душу. Церковь имела неутолимую жажду денег, и всем было известно, что граф Бератский был богат. Исходя из всего вышесказанного, граф не очень-то желал оскорбить кардинала, архиепископа, но он хотел бы знать, почему Его Высокопреосвященство вдруг так заинтересовался Бератом. Вот почему граф вызвал отца Руберта, главу ордена доминиканцев города Берата, к себе в большой зал замка, который давно перестал быть местом званых обедов, и был взамен обставлен полками, на которых истлевали старые документы и драгоценные рукописные книги были завернуты в промасленную кожу. Отцу Руберту было всего лишь тридцать-два года. Он был сыном городского кожевника и продвинулся в церкви благодаря покровительству графа. Он был очень высок и суров, и его черные волосы были так коротко острижены, что напоминали графу щетки с жесткими щетинками, которыми пользовались оружейники, чтобы полировать кольчуги. В это прекрасное утро отец Руберт был еще к тому же и не в духе. «Мне завтра нужно быть в Кастильоне д'Арбизон по делу», сказал он, «и, следовательно, я должен выехать через час, чтобы успеть попасть в город до темноты». Граф проигнорировал неучтивость тона отца Руберта. Доминиканцу нравилось вести себя с графом как с равным, и граф терпел эту дерзость, поскольку она его забавляла.