Глава первая Граф Берайский. человек старый, благочестивый и ученый, любил похвалиться тем, что вот уже лет сорок из своих шестидесяти пяти он не покидал пределов своей вотчины. Графская цитадель великий замок Бера возвышался с известнякового холма над городом Бера, который почти опоясывала река Бера – источник плодородия графства Бера. Произрастали в графстве оливы, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил их всех. Женат он был пять раз, и всякий раз новая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не подарила ему ребенка. Даже от молочницы не удалось ему добиться незаконорожденного потомства, хотя, видит Бог, недостатка в попытках не было. Отсутствие детей утвердило графа в мысли о проклятии Господнем, и в старости он окружил себя священниками. В городе имелся собор и восемнадцать церквей с епископом, канониками и священниками, а у восточных ворот располагалась обитель монахов-доминиканцев. Граф осчастливил город двумя новыми церквами, и, кроме того, на западном холме за рекой и виноградниками выстроил женский монастырь. Был нанят капеллан и за большие деньги куплен пучок соломы, устилавшей ясли, в которых появился на свет младенец Иисус. Граф вставил солому в оклад, украшенный хрусталем, золотом и драгоценными камнями, возложил святыню на алтарь часовни замка и возносил ей молитвы каждодневно, но даже этот священный талисман был не в силах помочь. Его пятая жена, цветущая семнадцатилетняя пышка, была, как и четверо других, бесплодной. Поначалу граф заподозрил, что с покупкой святой соломы его попросту надули, но капеллан заверил его, что реликвия доставлена из папского дворца в Авиньоне и в доказательство представил письмо, подписанное самим Святым Отцом и служащее гарантией подлинного происхождения соломы прямо из ложа младенца Христа. Тогда граф велел осмотреть жену четырем именитым врачам. Вердикт, вынесенный светилами, гласил, что моча ее прозрачная, органы цельные, аппетит здоровый, поэтому граф решил взять поиск наследника в свои ученые руки. Гиппократ писал о благотворном влиянии живописи на зачатие, и граф заказал художнику расписать стены опочивальни жены изображениями Девы и младенца, ел красные бобы и поддерживал в комнатах тепло. Все было напрасно. Граф знал, что его вины не было. Он посеял в два горшка ячменные семена и поливал одни из них мочей молодой жены, а другие своей. Ячмень взошел в обоих горшках, а значит, сказали доктора, и граф, и графиня способны к зачатию. Ну что ж, решил граф, похоже, на мне лежит проклятие. Еще более усердно обратился он к религии, зная, что времени ему отпущено немного. Аристотель писал, что мужские способности ограничиваются возрастом в семьдесят лет, так что на сотворение чуда у графа осталось всего пять. И вот, однажды осенним утром Господь услышал его молитвы, хотя в тот момент граф об этом не подозревал. Из Парижа приехали церковники. Три священника и монах прибыли в Бера, привезя с собой письмо Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата в суде Франции. Письмо было почтительным, учтивым и содержало угрозу. В нем испрашивалось позволение разрешить брату Иерониму, молодому монаху колоссальной учености, исследовать архивы Бера. «Нам хорошо известна», писал кардинал-архиепископ на изящной латыни, «Ваша огромная любовь ко всем манускриптам, как языческим, так и христианским, поэтому милостиво просим Вас, во имя любви ко Христу и расширения царствия Его, позволить брату Иерониму изучить Ваши грамоты». В чем, собственно, не было ничего удивительного, так как граф Берайский действительно обладал библиотекой и собранием манускриптов, возможно, обширнейшими в Гаскони, если не во всей южной части христианского мира; однако, почему кардинал-архиепископ вдруг так заинтересовался грамотами замка – вот что было непонятно. А упоминание об языческих документах было угрозой. Попробуй отказать в этой просьбе, говорил кардинал-архиепископ, и я натравлю на твое графство Божьих псов доминиканцев и инквизиторов, а уж они-то тотчас обнаружат, что языческие документы ни что иное как подстрекательство к ереси. Тут пойдут судилища и сжигания на кострах, и хотя ни одно из них не коснется графства напрямую, если граф не хочет, чтобы душа его была предана проклятию, придется покупать индульгенции. Жажда денег у церкви ненасытна, а о богатстве графа Берайского известно всем. Итак, граф не желал обидеть кардинала-архиепископа, но в то же время ему очень хотелось знать, почему Его Высокопреосвященство вдруг так заинтересовал Бера. По этой причине граф вызвал главу доминиканцев города Бера отца Рубера в большой зал замка, который давно уже перестал служить местом для пиршеств, а был заставлен полками, на которых истлевали старые документы и покоились бесценные рукописные книги, обернутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Сын городского кожевника, воспитанный в лоне церкви благодаря покровительству графа, он был высоченным, весьма сурового вида человеком с таким коротким ежиком черных волос, что при взгляде на него граф вспоминал о жестких щетках, которыми оружейники чистят кольчуги. В это прекрасное утро отец Рубер тоже был не в духе. «У меня завтра дело в Кастийон д'Арбизон», сказал он. «Чтобы попасть в город засветло, мне нужно отправиться в дорогу не позднее, чем через час». Граф пропустил грубый тон отца Рубера мимо ушей. Доминиканцу доставляло удовольствие обходиться с графом как с равным – вольность, которой граф забавлялся и потому допускал.