Глава первая К шестидесяти пяти годам граф Берата обрел мудрость и благочестие. Последние сорок лет он бессменно правил крепостью и был этим горд. Стены главного замка возвышались на известковом холме над городом Берат, окаймленным одноименной рекой, несшей графству плодородие в виде оливок, винограда, груш, ячменя и женщин. Это торжество жизни было графу по душе. Пять раз он женился, выбирая все более молодых жен, но детей все не было. Торговку молоком также не удалось наградить внебрачным отпрыском, хотя, видит Бог, граф старался, как мог. Бездетность наводила на мысль о божьем проклятии, и на старости лет он озаботился религией. В городе насчитывалось восемнадцать церквей и один собор со своими епископами и священниками, а у восточных ворот находился монастырь доминиканского ордена. Граф облагодетельствовал город постройкой двух церквей, а за рекой в западной части города, на холме за виноградниками возвели женский монастырь. Был нанят специальный священник, и за огромную сумму куплен пучок соломы, некогда устилавшей ясли новорожденного Иисуса. Граф украсил солому хрусталем, золотом и каменьями, и возложил реликвию на алтарь часовни, ежедневно молясь. Но и столь священный талисман не помогал. Пятая жена, семнадцати лет от роду, была румяна и кругла, и бесплодна, как ее предшественницы. Графу пришло на ум, что святая солома была поддельной, но священник уверял, что реликвия из папского дворца в Авиньоне, и указывал на письмо, подписанное самим Святейшим Папой, гарантировавшее, что солома взята из подстилки Иисуса-ребенка. По указанию графа, четверо известных врачевателей осмотрели пятую жену, и заключили, что моча ее чиста, части тела в порядке, и аппетит нормальный. Тогда граф бросил все свои познания на борьбу за продолжение рода. Вспомнив, что у Гиппократа говорилось о влиянии тематических изображений, он велел художнику нарисовать изображения Девы с младенцем на стенах супружеской спальни, а сам питался красной фасолью и поддерживал комнаты теплыми. Все безрезультатно. Но себя граф в этом не винил. Врачеватели доказали, что граф, как и графиня, плодовиты, засеяв два горшка ячменем и поливая один мочей графа, а другой – супруги, и получив всходы в обоих. Граф укрепился в мысли о наложенном на него проклятии. Понимая, что времени осталось немного, он стал возносить молитвы с еще большим рвением. Аристотель отмечал, что мужская сила иссякает в семьдесят пять, поэтому графу оставалось пять лет для сотворения чуда. И вот однажды осенним утром его молитвы были услышаны, хотя тогда он этого не осознал. Три священника и монах прибыли из Парижа с письмом от Кардинала-Архиепископа Ливорно и представителя Папы во французском суде Луи Бессере. Тон письма был уважительным, смиренным и...угрожающим. Высказывалась просьба, чтобы Брат Джером, молодой монах сомнительного образования, был допущен к манускриптам Берата. «Нам доподлинно известно», - писал Кардинал-Архиепископ на изысканной латыни, - «что вы питаете страсть ко всем манускриптам, как языческим, так и христианским, и с тем нижайшая к вам просьба, во имя любви к Христу и вечного царствия его, допустить Брата нашего Джерома к вашей коллекции». Поистине, библиотека графа Берата была, наверное, богатейшая в Гаскони, если не во всем христианском сообществе юга, но в чем же причина столь пристального интереса Кардинала-Архиепископа к городским манускриптам. Упоминание о языческих писаниях таило угрозу. Кардинал вел к тому, что в случае отказа он пришлет священных псов инквизиции и доминиканцев, дабы выявить в графстве влияние языческих текстов на распространение ереси. Потом будут суды и костры, которые лично графа не затронут, хотя и придется покупать индульгенцию, чтоб душа его не была проклята. Церковь ненасытна к деньгам, и зная о богатстве графа... Конечно, Кардинала сердить не стоит, и все-таки, почему Его Преосвященство заинтересовался Бератом? В связи с таким поворотом дел, граф вызвал Отца Робера, главу доминиканцев города, в большой зал замка, некогда служивший для пиршеств, а ныне уставленный полками с плесневеющими старинными документами и бесценными рукописными фолиантами в промасленной коже обложек. Отцу Роберу было всего лишь тридцать два. Сын местного кожевника, он воспитывался при церкви под патронатом графа. Очень высокий, он выглядел сурово, со своими короткими черными волосами, напоминавшими графу жесткие щетки оружейников для полирования кольчуг. Вдобавок, Отец Робер в то чудесное утро был сердит. «У меня сегодня есть дела в Кастильон д’Арбизон», - проговорил он, - «и я через час отправляюсь, чтобы достичь города засветло». Граф не обращал внимания на грубость Отца Робера. Доминиканец любил держаться с графом на равных, и дерзость такую граф сносил, так как она его забавляла...