Граф Берасский был стар, набожен и просвещен. Он прожил на свете шестьдесят пять лет и частенько хвалился тем, что в течение сорока из них не покидал пределов своих земель. Его оплотом был величественный Берасский замок, который стоял на меловом холме, возвышаясь над городом. Река, окружавшая город, являлась залогом процветания всего графства. Бера славилось своими оливками, грушами, персиками, сливами, ячменем и женщинами. Граф любил женщин. Он был женат пять раз, и каждая новая его супруга была моложе предыдущей, но ни одна не принесла ему наследника. Даже обзавестись побочным дитятей от какой-нибудь пастушки ему не удавалось, хотя, ей-богу, дело было не в недостатке усердия. Эта роковая бездетность навела его на мысль, что он проклят, и потому в преклонном возрасте граф окружил себя священниками. В городе уже был собор и восемнадцать церквей, свой епископ, каноники и причетники, а у восточных ворот обитали доминиканцы. Граф от щедрот своих возвел еще две церкви и выстроил на холме по ту сторону реки монастырь. Он держал при себе капеллана, а однажды за огромные деньги приобрел пучок соломы, некогда устилавшей ясли, в которых лежал Христос-младенец. Граф уложил солому в ларец, украшенный золотом и драгоценными камнями, поместил священную реликвию на алтарь в домовой церкви и каждый день молился перед ней, но даже этот талисман не помогал. Пятая по счету, семнадцатилетняя графиня Берасская была пухленькая, пышущая здоровьем – и тоже бесплодная. Сначала граф заподозрил, что его надули с божественной соломой, но капеллан клятвенно уверял, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и предъявил собственноручно подписанное его святейшеством письмо, которое подтверждало, что эта солома действительно служила подстилкой маленькому Иисусу. Тогда по просьбе графа четыре знаменитых медика учинили его супруге подробный осмотр и объявили, что урина ее сиятельства прозрачна, детородные органы не поражены, а плотские влечения вполне естественны, но граф, жаждущий наследника, предпринял самостоятельные изыскания. Памятуя слова Гиппократа о том, как влияет живопись на благополучное зачатие, граф распорядился расписать стены в спальне своей жены изображениями Богородицы с младенцем; повинуясь предписаниям, он ел красную фасоль и следил, чтобы в комнатах всегда было тепло, но ничто не помогало. Граф знал, что причина не в нем. Он высеял ячмень в два горшочка и поливал один из них мочой своей жены, а другой – своею собственной; в обоих горшках семена проросли, что, по заверению врачей, доказывало, что супруги способны иметь потомство. Следовательно, размышлял граф, это проклятие. И потому он ревностно обратился к Богу, ибо знал, что не так уж много времени ему отпущено. Аристотель писал, что семьдесят лет – предел мужских возможностей; стало быть, у графа оставалось всего пять лет на то, чтобы сотворить чудо. И вот однажды осенним утром (хотя тогда он об этом и не подозревал) его молитвы были услышаны. Святые отцы прибыли из Парижа. Трое священников и монах приехали в Бера и привезли письмо от Луи Безьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, а также папского легата при французском дворе. Тон письма был угрожающе вкрадчив. Там говорилось, что брату Жерому, молодому монаху самой обширной учености, должно быть дозволено исследовать библиотеку Бера. «Ибо нам хорошо известно, - писал архиепископ на изысканной латыни, - что вы питаете великую любовь к древним рукописям, равно языческим и христианским, и потому мы просим вас, во имя любви к Господу нашему, да пребудет царствие Его вовеки, дозволить брату Жерому изучить ваши манускрипты». На первый взгляд, ничего удивительного, ибо граф Берасский действительно располагал богатейшим в Гаскони (если не во всем восточном христианском мире) собранием рукописей, но письмо не проясняло главного, а именно: почему архиепископ так заинтересовался Берасским архивом? Что касается намека на языческих авторов, то это была прямая угроза. Попробуй только отклонить мою просьбу, читалось между строк, - я напущу псов Господних и святую инквизицию на твои земли, и они подтвердят, что языческие книги суть вместилище ереси. Тогда начнутся суды и казни; конечно, напрямую графа эти бедствия не затронут, но ему придется купить индульгенцию, дабы обрести спасение души. Богатство графа Берасского известно всем, а у церкви воистину бездонная утроба. И потому граф предпочел бы не раздражать архиепископа, но он хотел узнать, отчего его преосвященство внезапно столь заинтересовался его вотчиной. Вот почему граф пригласил отца Робера, главу берасских доминиканцев, в парадный зал, который давно уже перестал служить трапезной и теперь сплошь был уставлен шкафами; в них покоились старинные документы и бесценные рукописи, обернутые в промасленную кожу. Отцу Роберу недавно сравнялось тридцать два года. Благодаря покровительству графа сын местного скорняка пошел в гору. Он был высок и суров, а его черные волосы были подстрижены так коротко, что напоминали графу те щетки из жесткой щетины, которыми оружейники полировали доспехи. В это прекрасное утро доминиканец также был не в духе. • Завтра мне нужно быть в замке д’Арбизон по важному делу, - сказал он, - и посему я должен выехать не позже, чем через час, если хочу добраться засветло. Граф пропустил мимо ушей непочтительный тон отца Робера. Доминиканцы частенько разговаривали с ним как с равным – дерзость, которую граф терпел, ибо она его забавляла…