Глава первая. Граф Бератский был учёный и набожный старик. Частенько он говаривал, что добрых сорок лет из своих шестидесяти пяти провёл в родовом имении безвыездно. Замок его назывался Берат. Крепость высилась на одноимённом известняковом холме, а ниже по склону был того же названия город, кольцом его окружала тёзка-река, отчего земли графства Берат были весьма плодородны. Славился край оливами, ячменём и виноградом, сливами и грушами, ну, и жёнами тоже. И всё это раздолье было любо графу Бератскому. Женился он пять раз, каждую из жён брал моложе предыдущей, но наследником так ни от одной и не обзавёлся. Даже побочных или молочных детей не прижил, хотя, видит Бог, не от того, что старался мало. Такая бездетность внушила графу мысль, что, должно быть, на нём Божье проклятие, отчего к старости он окружил себя священниками. Кроме кафедрального собора, в городе было 18 церквей, и при них, как положено, епископ, священники и каноники. У восточных ворот стоял дом братьев-доминиканцев. Милостью графа были возведены в городе две новые церкви, а также монастырь на западном холме – по тут сторону реки, по-за виноградниками. Граф приставил туда священника и за великие деньги раздобыл пригоршню той соломы, на которой лежал в яслях младенец Иисус. Оправил солому в злато, драгоценные камни и возложил на алтарь замковой часовни. Сам молился перед реликвией ежедневно, однако тщетно. Последняя его жена, семнадцати лет, была здорова, в добром теле, и, однако ж, как и прочие, оставалсь неплодна. Поначалу граф заподозрил, что его обманули со священной соломой. Однако настоятель уверил его, что святыня точно происходит из папского дворца в Авиньоне, и предъявил письмо за подписью Святого Отца, удостоверявшее, что солома и впрямь служила подстилкой Младенцу Христу. Затем граф призвал четырёх лучших врачей осмотреть жену, и эти достойные люди подтвердили, что моча женщины чиста, все части тела в добром состоянии, и что все склонности в ней – природные и здоровые. Тогда граф решил заняться делом обретения наследника по своему разумению. Вот Гиппократ писал о влиянии изображений на зачатие, потому граф нанял живописца украсить стены жёниной спальни Девами с младенцами; сам же ел красную фасоль и свои комнаты велел хорошо топить. Напрасно. Граф, однако же, знал, что его вины в том нет. Он посадил в два горшочка ячменные зёрна и одно полил своею мочою, а другое – мочой жены, и оба зерна дали ростки. По словам врача, это означало, что и граф, и графиня способны иметь детей. Раз так, стало быть – это проклятие, решил граф. Оттого он с новым пылом обратился к вере, потому что времени в запасе оставалось немного. Согласно Аристотелю, предел мужской способности наступал в семьдесят лет, то есть, на то, чтобы случилось чудо, отведено было старику всего пять лет. И однажды осенним утром, - хоть и не сразу это стало очевидно, - молитвы графа были услышаны. Из Парижа явились клирики. Три священника и монах появились в Берате, и с ними прибыло письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Послание было смиренное, полное уважения, и внушало трепет. В нём содержалась просьба, чтобы брату Жерому, младому монаху выдающихся познаний, дозволено было изучить записи замка Берат. «Ведомо нам, что присуща тебе великая любовь к рукописям, равно христианским и языческим, - писал архиепископ на изысканной латыни, - оттого ради любви ко Христу и ради содействия пришествию Царствия Его умоляем тебя дозволить брату Жерому изучить твои грамоты». Ну, просьба – это ладно, поскольку во владении графа Бератского и впрямь находилась библиотека и собрание рукописей, едва ли не самое лучшее в Гаскони, если не во всём южном пределе христианского мира. Но зато не было ясно из письма, отчего именно на собрание Бератского замка обратилось внимание архиепископа Ливорнского. Что до трудов язычников, то тут содержалась угроза. Дескать, отклони мою просьбу, говорил кардинал-архиепископ, и я напущу святых псов – доминиканцев, и с инквизиторами впридачу – на всю твою округу, а уж они обнаружат, что языческие рукописи поощряют ересь. И пошли бы тут процессы да костры, хоть и то, и другое без прямого касательства до графа, – всё же пришлось бы платить за индульгенции, чтобы избежать проклятия на свою душу. Церковь до денег жадна неимоверно, а что граф Бератский богат – известно всякому. Потому-то, с одной стороны, граф и не хотел обижать кардинала-архиепископа, а с другой – весьма хотел бы знать, отчего его преосвященство заинтересовался Бератом. Затем и призвал к себе брата Рубера, главу городской общины доминиканцев. В большой замковой зале уже давно не задавали пиров, вместо того она была разделена рядами книжных полок. Там тихо плесневели старинные документы и покоились рукописные книги, обёрнутые в промасленную кожу. Тридцатидвухлетний брат Рубер был сыном здешнего кожевника. Он вырос при церкви под покровительством графа. Высокий, суровый, чёрные волосы острижены так коротко, что графу невольно пришли на ум те жёсткие проволочные скребницы, коими оружейники начищают до блеска кольчуги. Вдобавок, в то утро брат Рубер был ещё и сердит. «У меня завтра дела в Кастильон д-Арбизоне, - сказал он, - так что через час выезжаю, чтобы добраться засветло». Грубости, звучавшей в его словах, старик будто бы и не заметил. В обычае доминиканца было обращаться к графу, как к равному, а тот сносил непочтительность, потому что забавлялся ею.