Правитель Берата был стар, набожен и учен. Шестьдесят пять лет прожил он на свете и любил похвалиться, что за последние сорок ни разу не покидал своих владений. Оплотом его был огромный замок Берат на известняковом холме над городом Берат. Река Берат охватывала петлей графство Берат, давая плодородие его землям. Маслины, виноград, груши, сливы, ячмень, женщины - все это граф любил. Он сменил уже пять жен, всякий раз выбирая невесту все моложе и моложе, но ни одна не родила ему ребенка. Он даже не прижил никого на стороне, хотя старался, как мог, Бог свидетель. Уверившись, что проклят свыше, на старости лет граф окружил себя слугами господними. В городе был кафедральный собор и восемнадцать церквей, епископ, множество каноников и священников, доминиканский монастырь у восточных ворот. Его Светлость одарил своих подданных еще двумя церквями и на западном холме за рекой, пониже виноградников, построил женский монастырь, нанял капеллана и даже раскошелился на горсть соломы, которая устилала колыбель новорожденного Иисуса. Сей священный талисман был оправлен хрусталем, золотом, драгоценными камнями и водружен на алтарь в часовне замка. Ежедневно старик обращал к нему свои молитвы, но увы! Уже пятая по счету графиня, семнадцатилетняя крепышка, не рожала. Сперва граф решил, что вместо подлинно божественной соломы ему подсунули подделку. Но капеллан уверял, что святыню приобрели непосредственно в папской резиденции в Авиньоне, и предъявил письмо за подписью Его Святейшества, подтверждавшее, что сей пучок соломы действительно служил постелью младенцу Христу. Затем граф пригласил четырех знаменитых докторов, дабы они обследовали молодую жену, и эти светила установили, что моча ее чиста, органы здоровы и аппетит в порядке. И тогда граф призвал на помощь свою ученость. Он читал у Гиппократа о влиянии живописи на зачатие и велел расписать стены в спальне жены образами Девы с младенцем. Он ел красные бобы, в его комнате всегда было тепло - все напрасно. А ведь он знал, что причина не в нем: он посеял ячмень в два цветочных горшка, один поливал мочей жены, другой - своей, и ростки появились в обоих. По мнению докторов, это значило, что и сам граф, и графиня способны к продолжению рода. Значит, проклятие господне. Остается одно: еще больше усердия в делах веры, времени уже всего ничего. Вот Аристотель писал, что к семидесяти мужская сила иссякает. Последние пять лет... да свершится на чудо... И однажды осенью он принимал гостей из Парижа, еще не зная, что - свершилось! - его молитвы услышаны. Приехали святые отцы, три священника и монах, привезли послание от кардинала Луи Берсьера, архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Деликатное письмо на изысканной латыни вызывало тревогу. Его Преосвященство почтительно просил допустить брата Джерома, молодого, но необычайно ученого монаха, в библиотеку графства Берат: "Мне хорошо известно Ваше пристрастие ко всяческим манускриптам, как языческим, так и христианским. Во имя любви к Спасителю, во славу грядущего царства Его уповаю, что Ваша Светлость позволит брату Джерому ознакомиться с этими сокровищами." На первый взгляд, все хорошо, в архивах замка действительно хранилась огромная коллекция рукописей, самая богатая во всей Гаскони или даже на всем юге христианского мира. Непонятно лишь, отчего это кардинал проявил к ней такой интерес. И упоминание языческих манускриптов - вот где угроза. Если Вы не согласитесь, подразумевалось в письме, то я спущу на Ваш цветущий край доминиканцев, этих псов господних, направлю святую Инквизицию, и они обнаружат ересь, происходящую от рукописей язычников. Начнутся суды и пожары, самого графа все это, конечно, не коснется, но придется платить за индульгенции, дабы спасти свою бессмертную душу от вечных мук ада. Ненасытная страсть церкви к деньгам известна, а богатые земли Берата - лакомый кусок. Не станем отказывать кардиналу, но что все-таки стоит за его просьбой? Вот почему граф вызвал отца Роберта, настоятеля доминиканцев, в большую залу дворца. Когда-то здесь шумели пиры и праздники, но теперь вдоль стен тянулись полки, уставленные старинными документами и тяжеленными книгами в переплетах из промасленной кожи. Отцу Роберту было только тридцать два года. Этот сын местного кожемяки сделал карьеру по духовной части благодаря поддержке графа. Молодой монах был очень высок, нраву непреклонно сурового, с черными волосами, стриженными так коротко, что они напоминали графу жесткие щетки, которыми оружейные мастера чистят кольчуги. Чудное погожее утро не смягчило отца настоятеля. - У меня завтра дела в Кастильон-д'Арбизоне, - заявил он с порога, - И если я в ближайший час не уеду, я не доберусь туда засветло. Граф не ответил на грубость. Молодой человек любил обращаться с покровителем на равных. Старик спускал эти дерзкие выходки, они его забавляли.