Глава первая Граф Бератский был стар и слыл учёным и набожным. Он прожил на этом свете шестьдесят пять лет и любил хвастать, что последние сорок из них не выезжал за пределы своего феода. Его цитаделью был мощный замок Берат, что возвышался на известняковом холме над одноимённым городом, который в свою очередь почти полностью опоясывала река Берат, делавшая земли графства очень плодородными. Они изобиловали оливами, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами – а граф любил всё это. Он был женат пять раз, каждая новая жена – моложе прежней, но ни одна из них не принесла ему наследника. Он даже не мог завести байстрюка от какой-нибудь доярки, и, Бог свидетель, дело было не в недостатке усердия. Отсутствие детей уверило графа в том, что Бог проклял его, так что на склоне лет он окружил себя священнослужителями. В городе располагался собор и восемнадцать церквей с полагавшимися епископом, канониками и священниками, а также обитель монахов Доминиканского Ордена у восточных ворот. Граф ниспослал городу ещё две новые церкви и возвёл на высоком холме за рекой, позади виноградников, монастырь. Также он нанял на службу капеллана и путём больших затрат приобрёл немного соломы, той самой, что устилала ясли малыша Иисуса, когда тот родился. Граф приказал обрамить солому хрусталём, золотом и самоцветами и поставил этот ковчег на алтарь в замковой часовне. Но даже эта реликвия не помогала, хоть граф и молился на неё каждый Божий день. Его пятой женой была семнадцатилетняя девушка, здоровая, в теле и, как и её предшественницы, бесплодная. Сначала граф решил, что его жестоко надули со святой соломой, но капеллан убедил его, что реликвия прибыла прямиком из папского дворца в Авиньоне, и даже предъявил грамоту, подписанную самим его святейшеством Папой Римским и удостоверявшую, что солома эта – действительно из колыбели младенца Иисуса. Поэтому граф пригласил четырёх выдающихся докторов осмотреть его жену, и все четверо почтенных мужей вынесли вердикт, что её выделения были чисты, органы – в целости, а аппетит – здоровым. И графу не оставалось ничего иного, кроме как в поисках наследника начать собственные исследования. Гиппократ описывал в своих трудах влияние картин на зачатие, и граф приказал художникам украсить стены спальни жены изображениями девы Марии с младенцем. Кроме того, он питался исключительно красной фасолью и держал свои покои в тепле. Но ничто не помогало. Однако граф точно знал, что это не его вина. Он посадил зёрна ячменя в два разных горшка и поливал один мочой своей жены, а другой – своей собственной. И оба зерна дали ростки, что, по заверениям докторов, доказывало, что и граф, и графиня были совершенно здоровы. А это означало, решил граф, только одно: он проклят. И с ещё большим рвением обратился он к религии, так как понимал, что у него оставалось мало времени. Аристотель писал, что в возрасте семидесяти лет наступает предел мужским возможностям, так что у графа было лишь пять лет на то, чтобы чудо всё же произошло… А затем, одним осенним утром, его молитвы были услышаны, хотя в тот момент он этого и не понял. Прибыли церковники из Парижа. Три священника и монах прибыли в Берат с бумагой от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при дворе короля Франции. Письмо, несмотря на уважительный, смиренный тон, таило в себе угрозу. В нём содержалась просьба позволить брату Иеремии, молодому монаху огромных знаний, изучить документы Берата. “Нам прекрасно известно, – писал кардинал изысканной латынью, - что Вами владеет великая любовь к разного рода манускриптам, как к христианским, так и языческим. И Мы просим Вас, во имя Господа Нашего Иисуса Христа и ради процветания Царства Божия, позволить нашему брату Иеремии изучить Ваши титульные грамоты”. Просьба была составлена очень тонко и остро, поскольку у графа Бератского действительно имелась библиотека с коллекцией манускриптов, вероятно, самой обширной во всей Гаскони, если не на всём юге христианского мира… но что в письме было совершенно не ясно, так это то, почему кардинала так интересовали титульные права графа на замок. Если это из-за языческих манускриптов – то это прямая угроза. Стоит отклонить Нашу просьбу, как бы говорил кардинал, и Мы нашлём на Ваше графство святых псов-доминиканцев и Инквизицию, а уж они-то выяснят, что Ваши языческие труды поощряют рост ереси… А потом начнутся суды, зажгутся костры, которые, конечно, напрямую графа не коснутся, но ради спасения своей грешной души ему придётся приобрести немало индульгенций. Жадность Церкви до денег была неутолима, а о богатстве графа Бератского было широко известно. Таким образом, граф не желал обидеть кардинала отказом, но очень хотел узнать, почему его высокопреосвященство вдруг так заинтересовалось Бератом. Именно поэтому граф призвал отца Робера, главу доминиканцев в Берате, к себе, в большой зал замка, который уже много лет как перестал быть местом пиршеств – теперь вдоль стен здесь тянулись стеллажи, на которых истлевали древние документы и покоились обёрнутые в промасленную кожу рукописные фолианты. Отцу Роберу было всего тридцать два года. Сын городского кожевника, благодаря протекции графа, был воспитан в церкви. Он был очень высок и очень мрачен, а чёрные волосы его были подстрижены так коротко, что напоминали графу короткую жёсткую щетину кистей, которыми оружейники полировали пластины панцирей. В это ясное утро отец Робер, вдобавок к своей обычной суровости, был в дурном расположении духа: - Завтра у меня дела в Кастильон-д’Арбизоне, - проворчал он, - и мне нужно отбыть в течение часа, чтобы успеть туда до захода солнца. Граф не придал значения грубому тону отца Робера. Доминиканцу доставляло удовольствие обращаться с графом, как с равным, а последний терпел подобную дерзость, так как она развлекала его…