Глава I. Граф Берат был стар, благочестив и начитан. Он прожил шестьдесят пять лет и любил похвастаться, что последние сорок из них не выезжал из своего поместья. Его крепостью был огромный замок Берат. Он возвышался на известковом холме над городом Берат, окруженном почти со всех сторон рекой Берат, что делало землю графства Берат столь плодородной. Здесь росли оливы, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф питал нежные чувства ко всему перечисленному. Он был женат пять раз, причем каждая следующая жена была моложе предыдущей, но ни одна не подарила ему малыша. И даже молочница не родила от него внебрачного ребенка, хотя, видит Бог, к этому были все предпосылки. Бездетность навела графа на мысль, что Господь проклял его, и поэтому в столь почтенном возрасте он окружил себя духовенством. В городе был собор и восемнадцать церквей, в которых служили епископ, каноники и священники, а у западных ворот стоял доминиканский монастырь. Граф благословил город, даровав ему еще два храма, и построил женский монастырь на вершине западного холма, на другом берегу реки за виноградниками. Он пригласил капеллана, и тот за немалые деньги купил горсть соломы, которой были выстланы ясли, где спал новорожденный Иисус. Граф положил солому под стекло, украсил золотом и драгоценными камнями, возложил реликвию на алтарь часовни в своем замке и молился ей каждый день, но даже этот священный талисман не помог. Пятой супруге было семнадцать, ее округлые формы излучали здоровье, но, как и предыдущие, она оказалась бесплодной. Поначалу граф заподозрил, что его надули со священной соломой, но капеллан уверил его, что она прибыла из папского дворца в Авиньоне, и показал подписанное самим святым отцом свидетельство в том, что солома действительно взята из колыбели маленького Иисуса. Тогда граф вызвал четырех выдающихся лекарей, и эти светила сошлись во мнении, что моча девушки прозрачна, все органы невредимы, а аппетит здоровый. Графу ничего не оставалось, как предпринять собственные попытки заиметь наследника. Гиппократ однажды написал о воздействии картин на процесс зачатия, и граф заказал художнику разрисовать картины в спальне жены изображениями Девы Марии и ребенка; он ел красную фасоль и приказывал топить во всех комнатах. Все напрасно. Причина была не в нем, граф знал это. Он посадил по ячменному ростку в два горшка и поливал один мочой жены, а другой – своей собственной, и в обоих появились ростки, а это, если верить врачам, служило доказательством, что граф и графиня не бесплодны. Граф пришел к выводу, что он проклят, и поэтому со всей страстью посвятил себя религии, так как знал – времени ему осталось мало. Аристотель писал, что способность мужчины к деторождению иссякает к семидесяти годам; графу, таким образом, оставалось лишь пять лет на сотворение чуда. И однажды осенним утром его молитвы были услышаны, хотя в тот момент он этого не осознал. Церковники прибыли из Парижа. Три священника и монах явились в Берат с письмом от Людовика Бессьера, Кардинала и Архиепископа Ливорно, папского легата при дворе французского короля, и письмо было исполнено смирения, уважения и угроз. В нем содержалась просьба, чтобы брату Жерому, молодому монаху исключительной учености, позволили изучить летописи города Берат. «Нам доподлинно известно», - изъяснялся Кардинал Архиепископ на витиеватой латыни, что Вы отличаетесь любовью к разного рода рукописям, как языческим, так и христианским, и мы обращаемся к Вам с просьбой ради Христа и установления Царствия Его позволить брату нашему Жерому изучить Ваши грамоты». Это само по себе было прекрасно, поскольку граф Берат действительно владел библиотекой и, пожалуй, самым обширным во всей Гаскони, а может, и во всей южной епархии собранием манускриптов. Единственное, что не объяснялось в письме, так это почему Кардиналу Архиепископу вдруг понадобились дворцовые грамоты. Упоминание языческих писаний было явной угрозой. Попробуй только отказать, намекал Кардинал Архиепископ, и я натравлю святош Доминиканцев и инквизиторов на твое графство, а они засвидетельствуют, что языческие письмена сеют ересь. Затем начнутся суды и сожжения на костре, которые напрямую не коснутся графа, но, тем не менее, придется покупать индульгенции в случае, если его душу признают еще достойной спасения. Церковь жаждет денег, и всем известно, что граф Берат богат. Словом, граф не хотел обидеть Кардинала Архиепископа, но ему было очень любопытно, почему его персона внезапно заинтересовала Его Высокопреосвященство. Вот почему граф вызвал отца Робера, главу ордена доминиканцев в городе Берат, в просторный зал дворца, который уже давно перестал быть местом празднеств, а был заставлен рядами полок с истлевшими старинными документами и ценными рукописями, завернутыми в промасленную кожу. Отцу Роберу было всего двадцать три года. Он был сыном городского дубильщика и получил церковное образование благодаря участию графа. Он отличался высоким ростом, суровыми чертами лица, а его черные волосы были так коротко стрижены, что напоминали графу кисти с жесткой щетиной, что оружейные мастера обычно используют для полировки кольчуги. Отец Робер также в это чудесное утро был раздосадован. «У меня на завтра назначено дело в Кастильон д’Арбизоне, и придется уладить его за час, если я должен быть в городе днем». Граф закрыл глаза на дерзкие нотки в голосе отца Робера. Доминиканец имел привычку обращаться к графу как к ровне, и поскольку подобная нахальность забавляла графа, он мирился с ней.