Часть первая Граф Бератский был стар, благочестив и эрудирован. Он прожил шестьдесят пять лет и любил похваляться тем, что не покидал свое феодальное поместье последние сорок из них. Его оплотом был огромный Бератский замок, который стоял на известняковом холме, возвышавшемся над городом Берат. Город был почти полностью окружен рекой Берат, и это делало графство Бератское чрезвычайно плодородным. Богатство графства составляли оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил их всех. Он был женат пять раз, и каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них так и не подарила ему ребенка. Ему даже не удалось породить байстрюка от какой-нибудь молочницы, хотя, Господь тому свидетель, нельзя было пожаловаться на недостаток попыток. Именно отсутствие детей и убедило графа в том, что Господь проклял его, и, по этой причине, к старости он окружил себя служителями культа. В городе возвышались собор и восемнадцать церквей, которые заполняли епископ и многочисленные каноники и священники, а у восточных ворот расположилась Доминиканская обитель. Граф осчастливил город возведением двух новых церквей и построил монастырь на высоком западном холме по ту сторону реки за виноградниками. Он нанял капеллана и за огромные деньги купил горсть той самой соломы, которой были застланы ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф заключил солому в хрусталь, золото и драгоценные камни и возложил эту реликвию на алтарь часовни в своем замке. Он молился ей каждый день, но не помог даже священный талисман. Его пятой жене было всего семнадцать, но, пухленькая и пышущая здоровьем, она, подобно своим предшественницам, оказалась бесплодной. Сначала граф подозревал, что его надули при покупке святой соломы, но капеллан заверил его, что эта реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и предъявил подписанное самим Святым Отцом письмо, гарантирующее, что сия солома действительно являлась ложем младенца Христа. Затем граф позвал четырех прославленных докторов, чтобы те осмотрели его новую жену, и эти почтенные мужи установили, что ее моча была чистой, все органы в порядке, а ее аппетит здоров. Тогда граф решил применить собственные познания в поисках наследника. Последователи Гиппократа не раз писали о положительном влиянии картин зачатия, и граф заказал художнику украсить стены спальни своей жены изображениями Девы Марии с младенцем. Сам он поглощал красные бобы и держал свои комнаты хорошо отапливаемыми. Ничто не помогло. То не его вина, граф знал это. Он посадил ячменные зернышки в два горшка и поливал первый мочой жены, а второй – своей собственной. В обоих горшках появились ростки, что, по словам докторов, доказывало, что и граф и графиня были плодовитыми. А это означало, решил граф, что он был проклят. Итак, он еще более жадно обратился к религии, ибо знал, что ему недолго уже осталось. Аристотель писал, что возраст семидесяти лет был пределом человеческих возможностей, так что у графа оставалось лишь пять лет, чтобы совершить чудо. И вот одним осенним утром, хотя граф тогда и не осознавал этого, его молитвы, наконец, были услышаны. Из Парижа прибыли священнослужители. Три священника и монах, приехавшие в Берат, привезли с собой письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при дворе Франции. Письмо это было смиренным, почтительным и, в то же время, угрожающим. В нем предписывалось, чтобы брату Жерому, молодому монаху, пугающему своей образованностью, было позволено проверить записи Берата. «Нам хорошо известно, – писал кардинал-архиепископ на изысканной латыни, – что вами владеет большая страсть ко всяким манускриптам, как языческим, так и христианским, и потому умоляю вас, во имя любви к Христу и ради поддержки его Царствия, позволить брату Жерому ознакомиться с вашими документами». Все бы ничего, ибо граф Бератский в самом деле владел библиотекой и коллекцией манускриптов, вероятно, самой большой во всей Гаскони, если не во всем христианском мире, но из письма не было понятно, почему именно кардинал-архиепископ так заинтересовался документами замка. Касаемо же упоминания языческих трудов, это была явная угроза. Отклони эту просьбу, будто говорил кардинал-архиепископ, и я спущу священных собак доминиканцев и инквизиции на твое графство, и они установят, что языческие труды поощряют ересь. Затем начались бы судебные процессы и костры, ни один из которых, возможно, не коснулся бы непосредственно графа. Но пришлось бы покупать индульгенции, если он беспокоился о спасении своей души. Церковь обладала ненасытным аппетитом к деньгам, а все знали, что граф Бератский был богат. Поэтому-то граф не хотел оскорблять кардинала-архиепископа, но ему хотелось знать, почему Его преосвященство вдруг заинтересовался Бератом. Вот почему граф вызвал отца Рубера, главу доминиканцев города Берата, в большой зал своего замка, который давно уже перестал быть местом пиров. Вместо этого он был заставлен полками, на которых покоились старые документы и завернутые в промасленную кожу ценные рукописные книги. Отцу Руберу было тридцать два года. Сын городского кожевника, он приобрел влияние в церкви благодаря покровительству графа. Он был очень высоким, весьма строгим, и его черные волосы были подстрижены так коротко, что они напоминали графу жесткую щетку, которую оружейники использовали для полировки кольчуг. Ко всему прочему, этим чудесным утром отец Рубер был вне себя от гнева: «У меня завтра дела в Кастильон д'Арбизоне, – заявил он, – и если я хочу добраться туда засветло, мне придется выехать в течение ближайшего часа». Граф пропустил мимо ушей резкость в интонациях отца Рубера. Доминиканец любил общаться с графом на равных – неосмотрительность, которую граф терпел только потому, что его это забавляло…