Глава 1 Граф Берата был стар, набожен и умудрен опытом. Он прожил на свете шестьдесят пять лет и любил хвалиться тем, что за последние сорок из них не покидал своих владений. Его твердыней был замок Берат, стоявший на известняковом утесе, что вздымался над городом Берат. Замок и город были почти полностью окружены рекой Берат, служившей для графства Берат источником плодородия. Эта местность изобиловала оливами, виноградом, грушами, сливами, зерном и женщинами, и все это граф любил. Он был женат пять раз, причем каждая следующая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не принесла ему ребенка. Ему не посчастливилось даже зачать бастарда от какой-нибудь молочницы, хотя видит Бог, виной тому не был недостаток усердия. Отсутствие детей убедило графа в том, что Бог проклял его, и в последние годы он окружил себя священниками. В городе имелся кафедральный собор и восемнадцать церквей, к которым прилагались епископ, каноники и рядовые священники, а возле восточных ворот располагалось прибежище братьев-доминиканцев. Граф осчастливил город двумя новыми церквями и построил монастырь на вершине западного холма на той стороне реки, за виноградниками. Он нанял особого капеллана; за большие деньги он приобрел пригоршню соломы, выстилавшей дно яслей, в которых лежал при рождении младенец Иисус. Граф заключил солому в хрустальную раку, украшенную золотом и драгоценными камнями, которую возложил на алтарь в часовне замка и каждый день молился перед ней, но даже этот священный талисман ничем не мог ему помочь. Его пятая жена была семнадцатилетней, пышущей здоровьем женщиной — и, подобно всем остальным, бесплодной. Вначале граф подозревал, что его обманули, и купленная им солома вовсе не была святой, но капеллан уверил его, что сия реликвия была доставлена непосредственно из папского дворца в Авиньоне, и показал ему письмо, подписанное собственноручно Святым Отцом, которое заверяло, что солома действительно служила ложем младенцу-Христу. Тогда граф нанял четырех прославленных докторов, чтобы обследовать свою новую жену, и эти достойные мужи подтвердили, что ее моча чиста, члены здоровы, а аппетит не оставляет желать ничего лучшего. После этого граф решил применить собственные познания к поиску наследника. Гиппократ писал о пользе, которую в подобных случаях могут принести картины, изображающие зачатие, поэтому граф приказал дворцовому художнику расписать стены спальни своей жены изображениями Девы с младенцем. Он приказал подавать ему на трапезах красную фасоль и хорошенько топить его комнаты. Ничто не помогало. В этом не было его вины, граф знал это. Он посадил семена ячменя в два горшка и поливал один из них мочой своей молодой жены, а другой — своей собственной, и ростки в обоих горшках проросли, что, по словам докторов, доказывало, что и граф, и графиня оба были способны к деторождению. А это, как решил граф, означало, что на нем лежит проклятие. Он еще более рьяно обратился к религии, поскольку знал, что времени ему остается совсем немного. Аристотель писал, что семидесятилетний возраст является пределом для мужских способностей, что означало, что у графа оставалось всего лишь пять лет, чтобы воплотить свою мечту. И вот, одним осенним утром, хотя граф тогда и не знал этого, его молитвы были услышаны. Из Парижа в Берат прибыли святые люди, три священника и монах, которые привезли графу письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа ливорнского, папского легата при французском дворе. Письмо было исполнено смирения, почтения и угрозы. В нем графу предлагалось допустить брата Джерома, молодого монаха огромной учености, к изучению бератских архивов. «Как нам хорошо известно, — писал кардинал-архиепископ на изящной латыни, — вы питаете большую любовь ко всяческим рукописям, как языческим, так и христианским. Посему умоляю вас, во имя любви ко Христу и ради пришествия царствия Его, позволить брату Джерому исследовать ваши документы». Что касалось того, что было написано в письме, затруднений здесь не возникало, поскольку во владении графа Берата действительно находились библиотека и собрание рукописей, бывшие, возможно, самыми обширными во всей Гаскони, если не во всех южных землях христианского мира; но чего письмо не разъясняло, так это почему кардинала-архиепископа настолько заинтересовали содержащиеся в замке документы. В упоминании же языческих рукописей таилась прямая угроза. Только откажи мне, как бы говорил кардинал-архиепископ, и я спущу на твое графство псов Господних —доминиканцев и инквизиторов, — и они докажут, что эти языческие рукописи подстрекают к ереси. Начнутся суды и сожжения, и хотя они не будут касаться графа непосредственно, ему придется покупать индульгенции, если он не хочет, чтобы его душа была проклята. Церковь обладала непомерным аппетитом относительно денег, а всем было известно, что граф Берата был богат. Графу, разумеется, не хотелось наносить оскорбление кардиналу-архиепископу, но ему очень хотелось знать, почему Его Преосвященство внезапно заинтересовался Бератом. Вот почему граф пригласил отца Руперта, главу доминиканцев города Берата, встретиться с ним в главном зале замка, который давно перестал был местом пиршеств и был теперь уставлен шкафами, на полках которых тихо ветшали старинные документы и бесценные рукописные книги, завернутые в промасленную кожу. Отцу Руперту было всего лишь тридцать два года. Он был сыном городского кожевника и возвысился в церкви благодаря протекции графа. Это был очень высокий, очень суровый мужчина с черными волосами, остриженными настолько коротко, что графу приходили на ум жесткие щетки, которые использовали оружейники, чтобы наводить глянец на доспехи. Этим ясным солнечным утром отец Руперт был также еще и недоволен. — Меня завтра ждет дело в замке д’Арбизон, — сказал он графу, — и если я хочу добраться дотуда засветло, мне нужно выехать в течение часа. Граф не обратил внимания на грубый тон отца Руперта. Доминиканец часто позволял себе обращаться с графом как с равным, и граф прощал ему эту дерзость, поскольку она забавляла его…