Глава первая Граф Берата был благочестивым, умудренным жизнью стариком. На свете он прожил шестьдесят пять лет и любил хвастаться, что сорок из них не покидал своих владений. А жил он в величественном замке Бератского графства. Замок стоял на холме, возвышающемся над городом Берат, который почти целиком охватывала река Берат – она-то и делала Бератское графство столь плодородным. И масличные деревья, и виноградные лозы, и груши, и сливы, и ячмень, и женщин. Граф обожал их всех. Он был женат пять раз и каждая его супруга была моложе предыдущей, но ни одна так и не подарила ему наследника. Ему даже не удалось наградить ублюдком какую-нибудь девку, хотя – Бог тому свидетель – недостатка в попытках не было. Отсутствие детей убедило графа, что Бог проклял его, а потому под конец жизни он окружил себя священниками. В городе был кафедральный собор и восемнадцать церквей – с епископом, канониками и священниками, которые несли в них служение, а у восточных ворот даже располагался монастырь братьев-доминиканцев. Граф нанял личного капеллана и, уплатив огромную сумму, приобрел горстку соломы, выстилавшую ясли, в которых лежал младенец Иисус. Для соломы был изготовлен хрустальный ковчежец, инкрустированный золотом и драгоценными камнями, который водрузили на алтарь в часовне замка. Граф молился святыне каждый день, но даже столь священный талисман не помогал. Его пятой жене было семнадцать. Эта была пышечка, которая не жаловалась на здоровье, но оставалась, как и все остальные, бесплодной. Сперва граф заподозрил, что при покупке священной соломы его ошельмовали, но капеллан заверил, что реликвия прибыла из папского Авиньонского дворца, и предъявил письмо, подписанное самим Его Святейшеством, которое свидетельствовало, что сия солома действительно служила подстилкой для Христа-младенца. Тогда граф пригласил четырех докторов для обследования своей молодой супруги, и эти достопочтенные светила науки провозгласили, что моча у нее чистая, с внутренними органами все в порядке, а сила естественных влечений остается вне подозрений. Посему графу пришлось положиться на свою собственную мудрость в поисках наследника. Приглашенные гиппократы упомянули об эффекте, который могут возыметь соответствующие изображения, и тогда граф приказал художнику расписать стены спальни своей жены образами Девы с младенцем; помимо этого, он поглощал красную фасоль и приказал топить все комнаты замка. Ничего не помогало. Дело было не в нем – граф знал это наверняка. Он посадил два ячменных зерна в разные горшки и полил одно мочой своей молодой жены, а второе – собственными испражнениями. Оба зернышка проросли, а это, по словам докторов, доказывало, что и граф и графиня были способными к деторождению. А это означало, как здраво рассудил граф, что он был проклят. Тогда он еще рьянее обратился к религии, ибо понимал: времени у него остается совсем немного. Аристотель писал, что семьдесят лет – это предел человеческого возраста, так что графу оставалось всего пять лет, чтобы сотворить свое чудо. И вот, в одно осеннее утро, на его молитвы был дан ответ, хотя в тот момент он об этом не догадывался. Церковники прибыли из Парижа. Три священника и монах появились в Берате с письмом от Луи Бессиера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Тон письма был смиренным и уважительным, но содержал скрытую угрозу. В нем излагалась просьба о позволении брату Иерониму, молодому монаху с внушительным багажом знаний, исследовать архивы Бератского замка. «Нам хорошо известно, – писал кардинал и архиепископ на элегантной латыни, – что вам присуща несравненная любовь к рукописям, как к языческим, так и к христианским, а посему умоляю вас, ради Христовой любви и расширения Его Царства, позволить нашему брату Иерониму углубиться в изучение замковых хартий и документов». Просьба была вполне понятной, потому что граф Берата действительно обладал библиотекой и собранием рукописей, которое превосходило все прочие в Гаскони, если не во всех южных землях христианского мира. Но письмо так и не объясняло причину, по которой кардинал так заинтересовался хартиями замка. А вот упоминание языческих рукописей было угрожающим намеком. Только откажись исполнить эту просьбу, как бы говорил архиепископ, и я натравлю на тебя и твое графство священных псов – доминиканцев и инквизиторов, которые обнаружат, что языческие рукописи поощряют ереси. Потом начнутся разбирательства и сожжения еретиков, которые непосредственно графа не коснутся, однако ему придется прикупить индульгенций, чтобы его душа избежала вечного проклятия. Церковь обладала непомерной жаждой денег, а всем было известно, что граф Берата отнюдь не бедняк. Итак, не желая оскорбить кардинала, граф все же хотел знать, почему Его Высокопреосвященство вдруг заинтересовал Берат. Вот почему граф повелел отцу Руберту, главному монаху-доминиканцу в Берате, явиться в столовую замка, которая давно перестала служить местом для пиршеств, а была уставлена полками, на которых старинные документы покрывались благородной плесенью, а драгоценные рукописные книги были завернуты в промасленную кожу. Отцу Руберту исполнилось всего тридцать два года. Он был сыном городского кожевенника, а карьеру в Церкви сделал благодаря покровительству графа. Монах отличался долговязостью, угрюмостью и волосами, остриженными так коротко, что напоминали графу щетку с жесткой щетиной, которыми оружейники драили доспехи. Этим утром отец Руберт был, ко всему прочему, зол. «Завтра меня ждут дела в Катильон д’Арбизон, – пробурчал он, – и мне нужно тотчас отправляться, чтобы попасть в город засветло». Граф проигнорировал грубость в голосе монаха. Доминиканцу нравилось обращаться к графу как к ровне, а хозяин замка терпел эту наглость, поскольку она его только веселила.