Глава 1 Граф Бера был стар, благочестив и мудр. Он прожил шестьдесят пять лет и любил похваляться, что последние сорок из них не покидал своё владение. Оплотом ему служил великолепный замок Бера. Он стоял на известковом холме, возвышаясь над городом Берат, который почти со всех сторон окружала река Бера, благодаря которой графство и отличалось плодородностью. Земля приносила оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщин. Граф любил их всех. Пять раз он женился, каждая новая жена была моложе прежней, но ни одна не принесла ему дитя. Даже бастардом он не наградил ни одну молочницу, хотя, видит бог, попыткам не было числа. Отсутствие детей убедило графа, что бог его проклял, а потому в преклонные годы он окружил себя священнослужителями. В городе имелся собор и восемнадцать церквей со своим епископом, канониками и священниками, а у западных ворот стояла обитель монахов-доминиканцев. Граф осчастливил город двумя новыми церквями, а на высоком западном холме за рекой перед виноградниками возвёл монастырь. Он взял на службу капеллана и (за огромные деньги) приобрёл солому, устилавшую ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф обрамил солому хрусталём, золотом и драгоценными камнями, поместил реликвию на алтарь замковой часовни и молился ей каждый день, но даже этот божественный талисман не помог. Его пятая жена семнадцати лет была пухленькая и здоровая, и, подобно предыдущим, такая же бесплодная. Поначалу граф предположил, что его надули во время покупки священной соломы, но капеллан заверил его, что святыня прибыла из папского дворца в Авиньоне. Он даже предъявил письмо, подписанное Его Святейшеством самолично, ручавшимся, что солома и в самом деле была подстилкой младенца Христа. Затем граф отправил новую жену обследоваться у четырёх именитых докторов, и эти почтенные мужи вынесли свой вердикт: её моча чиста, члены целы, а желания здоровы; и тогда граф решил прибегнуть к собственным познаниям в поисках наследника. Гиппократ писал о влиянии картин на зачатие, и потому граф заказал художнику украсить стены спальни жены изображениями Мадонны с младенцем; он питался красными бобами и содержал комнаты в тепле. Не подействоло ничто. В том не было вины графа, он знал. Он высадил ячменные зёрна в два горша, один полил мочой жены, а второй – собственной: в обоих горшках взошли ростки, а это, как сказали доктора, доказывало, что и граф, и графиня способны к деторождению. Значит, решил граф, он проклят. И он ещё более рьяно обратился к религии, потому что знал: времени почти не было. Аристотель писал: семьдесят лет – предел возможностей мужчины, выходит, у графа оставалось всего пять лет, чтобы сотворить чудо. Затем одним осенним утром (хотя он и не осознал это в тот миг) его молитвы были услышаны. Из Парижа приехали церковники. Три священника и монах прибыли в Бера и привезли письмо от Луи Бессиере, кардинала и архиепископа Ливорно, папского посланника при французском дворе. Письмо было написано в почтительном, вежливом, но грозном тоне. Он испрашивал позволения для брата Джерома (молодого монаха с обширными познаниями) изучить архивы графа Бера. «Нам хорошо известно, – писал кардинал-архиепископ изысканной латынью, – о вашей огромной любви ко всем манускриптам, как языческим, так и христианским, и потому просим вас, во имя любви к Христу и в помощь царству Его, позволить нашему брату Джерому изучить ваши документы». Неплохо (раз уж зашла речь), что граф Бера и в самом деле владел библиотекой и собранием манускриптов, возможно, самыми обширными во всей Гаскони, если вообще не во всем южном христианском мире. Но письмо умалчивало о том, почему кардинал-архиепископ так интересовался документами замка. Что касается языческих творений, то именно тут и скрывалась угроза. Откажи мне, говорил кардинал-архиепископ, и я спущу на твоё графство священных псов доминиканцев и инквизиторов, и они признают, что языческие записи потворствуют ереси. Затем, возможно, последуют суды и костры, которые, станется, напрямую и не коснутся графства, однако могут купить ему отпущение грехов, если только душа не окажется проклята. У церкви ненасытная жажда денег, а каждому известно, что граф Бера богат. Поэтому обижать кардинала-архиепископа графу не хотелось, но он действительно желал знать, почему Его Преосвященство внезапно так заинтересовался Бера. Потому-то граф и пригласил отца Руберта, главу доминиканцев в Бера, в главный зал замка, который уже давно перестал быть пристанищем пирушек; теперь в зале выстроились ряды стеллажей, наполненные истлевающими древними документами и драгоценными книгами ручной работы в пропитанных жиром кожаных переплётах. Отцу Руберту было всего тридцать два года. Сын городского кожевника, он поднялся в церкви благодаря попечительству графа. Неимоверно высокий, крайне суровый, с чёрными волосами, обрезанными так коротко, что напоминал графу жёсткие щетинистые щётки, которыми оружейники чистили кольчуги. Кроме того, этим прекрасным утром отец Руберт был ещё и зол. – Завтра у меня дела в Кастиллон д’Арбизон, – произнёс он, – и я должен уехать в течение часа, если хочу прибыть в город засветло. Граф оставил без внимания грубость в тоне Руберта. Доминиканец любил обращаться с графом, как с равным, а тот сносил эту дерзость, поскольку она его потешала…