Глава первая Граф Бератский был стар, набожен и весьма учён. Прожив на свете шестьдесят пять лет, он любил приговаривать, что последние сорок не покидал своих владений. Бератский замок, его главная резиденция, возвышался на меловом холме, откуда открывался прекрасный вид на город Берат, раскинувшийся в излучине реки Берат, которой земли Бератского графства и были обязаны своим необыкновенным плодородием. Окрестности славились своими маслинами, виноградом, грушами, ячменём и женщинами. Граф слыл большим поклонником всего этого изобилия. В брак он вступал пять раз, выбирая невест всё моложе и моложе, однако ни одна так и не смогла подарить ему ребёнка. Даже незаконными детьми от какой-нибудь молочницы не мог похвастаться хозяин замка, хотя, видит Бог, в нерадивости его трудно было упрекнуть. Такое упорное невезение привело графа к мысли, что на нём лежит проклятие, и потому на склоне лет он окружил себя священниками и монахами. В городе был кафедральный собор и восемнадцать церквей помельче со своим епископом, каноником и множеством священников, а у восточных ворот располагалась обитель братьев-доминиканцев. Стараниями графа в городе возвели ещё две церкви и женский монастырь на западном холме за виноградниками на другой стороне реки. С превеликим трудом и за большие деньги был добыт пучок соломы, которая устилала ясли, где лежал младенец Иисус. Граф приказал заключить сию реликвию в стеклянный футляр, отделанный золотом и драгоценными камнями, и поместил в алтарь часовни замка, где проводил долгие часы в молитве, но даже столь могущественный талисман оказался бессилен. Пятой жене графа недавно исполнилось семнадцать, она была пышна телом и лучилась здоровьем, однако, как и все прочие, оказалась бесплодной. Граф начал было подозревать обман, но духовник заверил его, что священная солома доставлена непосредственно из папского дворца в Авиньоне, и вдобавок предъявил письмо, написанное рукой его святейшества, подтверждавшее подлинность реликвии. Четверо знаменитейших лекарей, вызванные для осмотра молодой жены, лишь развели руками, объявив, что моча её прозрачна, все детородные органы наличествуют, а здоровье и наклонности не вызывают никаких опасений. Тогда граф, стремившийся любой ценой заполучить наследника, решил прибегнуть к своей собственной учёности. Следуя учению Гиппократа о влиянии живописи на таинство зачатия, он приказал расписать стены супружеской спальни изображениями Богоматери с младенцем. Старался есть побольше красных бобов, следил, чтобы в покоях замка было тепло – ничего не помогало. Дело было не в нём самом – это граф знал абсолютно точно. Посеяв зёрна ячменя в два одинаковых горшка, он поливал один из них мочой графини, а другой – своей собственной, и всходы появились в обоих горшках, что, по словам лекарей, неоспоримо свидетельствовало о плодовитости супругов. Всё это могло означать только одно – существование некоего таинственного проклятия. Старик стал молиться всё истовее, понимая, что времени в его распоряжении не так уж много. Великий Аристотель писал, что мужские способности сохраняются до семидесяти лет, так что, если чудо не свершится в течение оставшихся пяти… И всё-таки одним прекрасным осенним утром молитвы старого графа были услышаны, хотя в тот момент он ничего и не подозревал. Прибывшие из Парижа трое священников и монах доставили в замок письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского посланника при французском дворе. Послание в смиренном и почтительном тоне и в то же время угрожающее. В нём содержалась просьба допустить брата Жерома, юного монаха, известного своей блестящей учёностью, к исследованию письменных документов, хранившихся в Берате. «Мы хорошо знаем, – писал архиепископ Ливорнский на изящной церковной латыни, – о Вашей великой любви к манускриптам, как христианским, так и языческим, и потому убедительнейше просим во имя Господа нашего Иисуса Христа и торжества Святой веры позволить нашему брату Жерому осмотреть правовые грамоты, кои находятся в Вашем владении». Граф Бератский и в самом деле владел богатой коллекцией манускриптов, пожалуй, самой обширной в Гаскони, если не на всём юге христианского мира, однако из текста письма было не ясно, почему посланника святого престола так заинтересовали документы замка. Упоминание же языческих рукописей представляло собой прямую угрозу. Откажи мне в моей просьбе, говорил кардинал, и я пришлю доминиканских «псов господних» и инквизиторов, которые мигом установят, что твои языческие свитки являют собой рассадник ереси. Начнутся судебные процессы, запылают костры, и хотя всё это не затронет графа напрямую, от покупки индульгенций для спасения своей души увильнуть ему никак не удастся. Церковь обладала неутолимым аппетитом, а о том, что граф Бератский богат, знали все. Раздражать его преосвященство граф, разумеется, не хотел, однако мысль о том, чем может быть вызван такой внезапный интерес к Берату, не давала ему покоя. Поэтому в замок был срочно вызван Отец Рубер, глава доминиканцев Берата. Парадный зал давно уже перестал служить местом торжественных пиров. По его стенам тянулись многочисленные полки, на которых пылились старинные документы и драгоценные рукописные книги, обёрнутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Сын городского дубильщика, он получил церковное образование благодаря покровительству самого графа. Очень высокого роста, с вечно суровым лицом, он стриг свои чёрные волосы так коротко, что они напоминали графу жёсткую щетину скребков, которыми оружейники обычно начищают латы. В то погожее утро отец Рубер выглядел ещё мрачнее, чем обычно. «У меня завтра дела в Арбизоне, – сухо сообщил он, – если не выеду через час, не успею доехать засветло». Граф никак не отреагировал на грубость его тона. Доминиканцу нравилось вести себя с графом как с равным, и эта дерзость лишь забавляла владельца замка…