Граф Берата был стар, образован и религиозен. Он прожил уже шестьдесят пять лет, и ему нравилось хвалиться тем, что на протяжении последних сорока из них он ни разу не покидал своих владений. Его крепостью был огромный замок, располагавшийся на известняковом холме, чуть выше города. Город Берат был почти полностью окружен одноименной рекой, чьи воды и делали земли графства столь плодородными. В графстве были и маслины, и виноград, и груши, и сливы, и ячмень. И женщины. Граф дорожил всем этим. Он пять раз был женат, причем каждая новая его жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не подарила ему ребенка. Не было у графа даже внебрачных детей от доярки, хотя, видит бог, вовсе не потому, что он мало старался. Отсутствие детей убедило графа, что он проклят богом, и он, будучи уже преклонных лет, окружил себя священнослужителями. В городе было восемнадцать церквей и собор, в которых вели службы епископ, каноники и священники. А неподалеку от западных ворот расположился орден доминиканцев. Граф благословил строительство двух новых церквей в городе и женского монастыря высоко на холме, на той стороне реки, за виноградниками. Он обратился к капеллану и за большие деньги приобрел пучок соломы, служивший подстилкой в яслях, куда положили новорожденного Иисуса. Рака на алтаре часовни замка, куда граф поместил солому, была инкрустирована горным хрусталем, золотом и драгоценными камнями. Граф каждый день молился на священный талисман, но даже это не помогало. Его пятой жене было семнадцать, она была пухленькой и здоровой и, подобно прочим, бесплодной. Сначала граф подозревал, что его обманули во время заключения сделки, но капеллан уверил его, что реликвию доставили непосредственно из папского дворца в Авиньоне, и предоставил письмо, подписанное собственноручно Папой. Письмо подтверждало, что солома эта и в самом деле когда-то служила постелью маленькому Христу. Тогда четверо выдающихся докторов по приказу графа обследовали его последнюю жену и авторитетно заявили, что аппетит у девушки, здоровый, как, впрочем, и она сама, а моча ее чиста. Потому граф решил воспользоваться собственными знаниями, чтобы обзавестись наследником. Гиппократ писал о влиянии картин на зачатие, так что граф велел, чтобы спальня его супруги была расписана изображениями Девы Марии с младенцем. Кроме того, граф ел красные бобы и поддерживал в комнатах тепло. Но ничего не помогало. Граф знал, что в этом не было его вины. В два горшочка посадили ячмень, и в один их них помочился сам граф, а в другой – его жена. В обоих горшочках семена проросли, и доктора сказали, что это подтверждает способность супругов иметь детей. Тогда граф решил, что он, вероятно, проклят. И страстно обратился к религии, поскольку понимал, что времени у него осталось не так уж и много. Аристотель говорил, что семидесятилетний возраст – предел человеческих возможностей. Так что на то, чтобы произошло чудо, у графа оставалось всего лишь пять лет. И вот, одним осенним утром, хотя в то время он и не понял этого, господь ответил на его молитвы. Из Парижа прибыли церковники: трое священников и монах. С собой в Берат они доставили письмо от Луи Бессерье, кардинала и архиепископа Ливорно, папского посла при дворе Франции. Письмо было скромным, почтительным, и, вместе с тем, угрожающим. В нем содержалось требование дозволить брату Джерому, необыкновенно умному человеку, изучить тексты Берата. «Как нам известно, - писал кардинал-архиепископ изящным слогом на латыни, - вы с одинаковой страстью собирали как христианские, так и языческие рукописи. И потому прошу вас ради любви к Христу и содействию к становлению царствия его, позволить брату нашему, Джерому, исследовать ваши материалы». Это было понятно, коль скоро было широко известно, что в библиотеке графа Берата действительно хранилось собрание рукописей, вероятно, самое обширное во всей Гаскони, если не на всем христианском юге. Однако из письма было совершенно неясно, почему же все-таки кардинал-архиепископ был так заинтересован в этих материалах. Но упоминание языческих текстов уже являлось угрозой. Откажите мне, говорил архиепископ, и я натравлю на ваше графство святых псов церкви – доминиканцев и инквизиторов. А они найдут, что работы язычников способствуют ереси. Начнутся судебные процессы и сожжения, не затрагивающие непосредственно самого графа. Но ему пришлось бы покупать индульгенции, если он не желал, чтобы его душа была проклята. Церковь была жадна до денег, и, в то же время, все знали, что граф Берата очень богат. Так что граф не собирался отказывать архиепископу, однако ему очень хотелось бы знать, почему Его Святейшество внезапно заинтересовался Бератом. Именно поэтому граф вызвал отца Роберта, главу доминиканцев Берата, в большой зал замка. Зал этот давно уже перестал служить местом проведения праздников. Вместо этого он был заставлен полками, на которых в пропитанной маслом коже хранились старые рассыпающиеся документы и драгоценные рукописные книги. Отцу Роберту было всего тридцать два года. Он был сыном городского кожевника и продвинулся в церковной иерархии благодаря протекции графа. Росту был он очень высокого, нравом суров, а его черные волосы были острижены настолько коротко, что напоминали графу щетки с жесткой щетиной, которые оружейники использовали при полировке кольчуги. Отец Роберт этим прекрасным утром также был весьма не в духе. - Завтра у меня есть дела в Кастильон Д’Арбизон, - произнес он. – И мне нужно уехать в течение часа, если я хочу достичь города при свете дня. Граф оставил без внимания грубый тон отца Роберта. Доминиканцу нравилось обращаться с графом как с равным – наглость, которую граф спускал ему с рук, поскольку это его забавляло…