Граф Бера был стар, набожен и учен. Он прожил на свете шестьдесят пять лет и любил хвастаться тем, что за последние сорок ни разу не покидал своего поместья. Его крепостью был большой замок Бера, возвышаюшийся на известняковом холме над городом Бера, которого чуть ли не со всех сторон омывала река Бера, коей была обязана своим плодородием долина Бера. Этот край был богат оливками, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами. Графу нравилось все это. Он женился пять раз и каждая новая жена была моложе прежней, но ни одна из них не подарила ему наследника. Даже молочница не родила ему бастарда, хотя, видит бог, нельзя сказать, что он не приложил для этого достаточных усилий. Остутствие детей убедило графа в том, что он проклят богом, и на староси лет он окружил себя священниками. В городе стоял кафедральный собор и имелось восемнадцать церквей со всеми полагающимися епископами, канониками и попами, а у западных ворот располагалась обитель доминиканских братьев. Граф осчастливил город еще двумя церквями и построил монастырь высоко на западном холме, на другом берегу реки за виноградниками. Он взял на службу капелана и за большие деньги купил горстку той соломы, которой были выстланы ясли, где младенец Исус лежал после своего рождения. Он сделал для нее обрамление из хрусталя, золота и жемчуга, поставил реликварий на алтарь в параклисе своего замка и каждый день молился перед ним, но даже этот святой талисман не помог. Его семнадцатилетняя жена, пятая по счету, была полненькой, здоровой и бесплодной, как и все остальные. Сперва граф заподозрил, что его обманули при покупке святой соломы, но капелан заверил его, что реликвия доставлена из папского дворца в Авиньоне и показал письмо за подписью самого святого отца, в котором утверждалось, что солома действительно служила постелью младенцу Христу. Затем граф поручил четырем знаменитым врачам обследовать его жену и эти светила медицины объявили, что у нее светлая моча, здоровый аппетит и все члены на месте, так что графу в его стремлении обзавестись наследником пришлось обратиться к своим собственным познаниям. Гиппократ писал о влиянии картин на зачатие и граф приказал художнику украсить стены спальни его жены изображениями Богородицы с младенцем. Сам питалься красной фасолью и хорошо топил свои комнаты, но ничего не помогало. В этом не было его вины. Он знал это. В двух горшках посадил семена ячменя и поливал один из них мочой своей жены, а другой своей собственной. Растения в обоих горшках дали всходы и врачи увидели в этом доказательство того, что и граф и графиня могут иметь детей. А это, решил граф, означает, что он проклят. И с еще большим жаром обратился к религии, так как знал, что у него в запасе не так уж много времени. Аристотель писал, что мужчины после семидесяти теряют способность к брачному сожительству, так что графу оставалось всего лишь пять лет на свершение чуда. И вот тогда одним осенним утром его молитвы были услышаны, хотя в тот момент он этого не понял. Из Парижа приехали церковники. Трое священников и один монах прибыли в Бера и принесли с собой письмо от Луи Бесиера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского посла при французском дворе. Письмо было смиренным, почтительным и угрожающим. В нем выражалась просьба предоставить молодому и великолепно образованному монаху брату Жерому возможность ознакомиться с архивом Бера. “Нам доподлинно известно, - писал кардинал архиепископ на изящной латыни, - что вы питаете большую любовь ко всяким рукописям, как к языческим, так и к христианским, и поэтому просим вас позволить брату Жерому изучить ваши грамоты”. На первый взгляд вроде бы ничего. У графа Бера действительно была библиотека и вероятно богатейшая в Гаскони, а может быть и во всем южном христианском мире колекции рукописей, но в письме не сообщалось почему кардинал архиепископ так интересуется хранящимися в замке документами, а упоминание о трудах язычников было прямой угрозой. Попробуй только отказать, читалось между строк кардинала архиепископа, и я натравлю доминиканцев, этих святых псов, и инквизиторов на твое графство, а они уж сумеют доказать, что языческие труды поощряют ересь. А затем начнутся судебные процессы и запылают костры. Все это не коснется непосредственно графа, но ему прийдется покупать индульгенции, чтобы спасти свою душу. Церковь ненасытно жаждала денег, а все знали, что граф Бера богат. Поэтому он не хотел раздражать кардинала архиепископа, но желал узнать почему Его Высокопреосвященство вдруг заинтересовался Бера. Поэтому граф и вызвал брата Рубера, главного доминиканца города Бера, в большой зал замка, где уже давно не пировали и где все стены были покрыты полками, на которых истлевали старинные грамоты и красовались ценные рукописи в обложках из смазанной кожи. Брату Руберу было всего тридцать два года отроду. Его отец был красильщиком в городе, а сам он поднялся по ступеням церковной иерархии благодаря покровительсву графа. Он был очень высоким и очень суровым, а его корокто стриженые волосы напомиали графу щетки, которыми оружейники чистят брони. В это прекрасное утро брат Рубер был к тому же и сердит. “У меня завтра дела в Кастийон д`Арбизон, - сказал он, - и я должен выехать не позже чем через час, если хочу прибыть в город до заката.” Граф сделал вид, что не замечает грубый тон брата Рубера. Доминиканцу нравилось разговаривать с графом на равных, а граф потешался над этой дерзостью и потому и сносил ее.......