Глава первая Граф Бератский был стар, набожен и хорошо образован. Он прожил на белом свете шестьдесят пять лет и любил похвастать тем, что не выезжал из своего имения ни разу с тех пор, как ему стукнуло двадцать пять. Его цитадель — великая крепость Берата — стояла на известняковом холме, возвышаясь над городом. Берат был почти полностью окружен излучиной реки с таким же названием, которая и делала землю графства столь благодатной. Графство славилось маслинами, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами. Граф любил все это. Он сочетался браком пять раз, и каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не подарила ему дитя. Он не породил даже побочного отпрыска от какой-нибудь девки-скотницы, хотя, видит Бог, не потому, что не старался. Граф убедился: раз у него нет детей, значит, его проклял Господь. Поэтому, в свои преклонные года, он окружил себя священниками. В городе был один кафедральный собор и восемнадцать церквей с епископом и сонмом каноников и прелатов, а у восточных ворот стоял дом братства доминиканцев. Граф облагодетельствовал город, построив две новые церкви, а также монастырь — высоко на западном холме по ту сторону реки, за виноградниками. Он нанял личного священника и приобрел за большие деньги горсть соломы, когда-то устилавшей ясли, в которых лежал новорожденный младенец-Христос. Граф заключил солому в хрустальный ковчежец, оправленный в золото и украшенный драгоценными камнями, водрузил этот реликварий на алтарь часовни замка и молился перед ним каждый день, но даже этот священный амулет не помогал. Его семнадцатилетняя жена, пятая по счету, была полнотела, здорова, но, как и прежние жены, бесплодна. Поначалу граф стал подозревать, что с покупкой священной соломы его обвели вокруг пальца, но духовник заверил его, что реликвия доставлена из Авиньонского дворца Папы Римского, и предъявил подписанную самим Папой грамоту, в которой удостоверялось — солома подлинно из яслей младенца-Христа. Граф настоял, чтобы супругу осмотрели четверо знаменитых докторов, но сии достойные мужи заключили всего лишь, что ее урина прозрачна, члены полны и аппетит здоровый. Тогда граф призвал на помощь свои собственные познания о том, как породить наследника. Гиппократ писал, что в подобных случаях оказывают пользу картины благополучного зачатия, и граф приказал живописцу изобразить на стенах спальни графини Пресвятую деву с Младенцем; сам же он питался красными бобами и жарко натапливал комнаты. Но все было тщетно. Граф знал, что его вины здесь нет. Он посадил ячменные семена в два горшочка и полил один из них мочой супруги, другой — своей мочой. В обоих горшочках проклюнулись ростки; это, по словам докторов, свидетельствовало о том, что и граф и графиня равно способны к зачатию. А значит, решил граф, на нем лежит проклятие. Тогда он еще ревностнее обратился к религии, потому как знал — времени у него немного. Аристотель писал, что в семьдесят лет наступает предел мужским способностям, так что графу осталось всего пять лет, чтобы совершить чудо. И вот, в одно осеннее утро (хоть он тогда еще и не осознавал этого) его молитвы были услышаны. Церковники прибыли из Парижа. Три священника и монах приехали в Берат и привезли послание от Луи Бессьерè, Кардинала и Архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе Франции. Тон послания был смиренным, почтительным… и угрожающим. В нем излагалась вежливая просьба позволить брату Жерому, молодому монаху обширных познаний, осмотреть архивы Берата. «Нам доподлинно известно», — на блестящей латыни писал архиепископ, — «сколь огромную любовь питаете вы ко всем манускриптам, будь то трактаты языческие или христианские, а посему молим вас, ради любви Христовой и грядущего царствия Его, позволить нашему брату Жерому просмотреть ваши рукописи». С одной стороны, письмо не было чем-то неожиданным, поскольку граф Бератский действительно обладал библиотекой и собранием манускриптов, пожалуй, самыми обширными во всей Гаскони, а может, и на всем христианском Юге. Но из послания не было ясно, почему архиепископ столь интересуется библиотекой замка. А упоминание о языческих рукописях таило в себе угрозу. «Если откажете в просьбе, — читалось между строк, — я пошлю в ваше графство псов Господних — доминиканцев и инквизиторов, и они обнаружат в языческих трактатах подстрекательство к ереси». Начнутся пытки, запылают костры… самого графа они не коснутся, но, если он желает спасти свою душу от гибели, придется купить индульгенцию. Алчность церкви к деньгам ненасытна, а граф богат — это известно всем. Так что он не хотел оскорбить архиепископа, но очень хотел знать, почему Его Преосвященство вдруг заинтересовался Бератом. Вот почему граф вызвал отца Рубера — верховного доминиканца города Берата — в большой зал замка. Там давно уж не проводили торжественных пиров и празднеств; теперь весь зал был уставлен полками, где хранились старинные документы, покрытые плесенью, и драгоценные рукописные книги, обернутые в промасленную кожу. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Сын городского кожевника, он достиг положения в церкви благодаря покровительству графа. Высокого роста, очень суровый, черные волосы острижены так коротко, что напоминали графу жесткую щетку — такими оружейники полируют кольчуги. Несмотря на погожее утро, отец Рубер был не в духе. — Завтра у меня дела в Кастильон-д’Арбизоне, — сказал он, — и мне надо выехать не раньше чем через час, иначе не поспею туда засветло. Граф не обратил внимания на резкий тон отца Рубера. Доминиканец любил обращаться к нему как к равному — дерзость, которую граф прощал, поскольку это развлекало его… (Примечание: возможно (даже скорее всего!), название города вовсе не Берат, а Берà, но, во-первых, Интернет-поиск (к сожалению) дает только Берат современный (в Албании, явно не в Гаскони), а во-вторых, «Берат» легче склоняется).