Граф де Бера был стар, набожен и учен. Ему было 65 лет, и он гордился тем, что последние сорок из них ни разу не покидал своих владений. Его твердыней был замок Бера, чья громада, возведенная на каменистом склоне, возвышалась над городком Бера, находящимся в излучине реки Бера, которая, собственно, и делала земли графства Бера столь плодородными. Край славился своим виноградом, маслинами, грушами, сливами, ячменем и женщинами. Граф был большим любителем всего вышеперечисленного. Он был женат пять раз, и каждая следующая его жена была моложе предыдущей, но ни одна из них так и не родила ему наследника. Ему не удалось обзавестись даже внебрачным отпрыском от какой-нибудь крестьянки, и, бог свидетель, не от недостатка усердия. Отсутствие детей убедило графа в том, что он впал в немилость божью, и на старости лет он окружил себя многочисленными представителями духовенства. В городе и прежде был собор и восемнадцать церквей, а епископ, каноники и священники не давали всему этому великолепию пустовать; у западных ворот располагался монастырь братьев-доминиканцев. Милостью графа в городе выстроили две новые церкви, а на холме за рекой, за виноградниками, возвели женский монастырь. Граф нанял капеллана и за немалые деньги приобрел горстку той самой соломы, что когда-то окружала ясли, в которые положили младенца Иисуса после рождения. Граф оправил святыню в драгоценные камни, золото и хрусталь, поместил реликвию на алтарь в замковой часовне и ежедневно молился перед ней, но даже это не помогло ему обрести наследника. Пятый раз граф женился на крепкой, пышущей здоровьем семнадцатилетней девушке, но она, как и прежние его жены, осталась бездетной. Тогда-то граф и усомнился в подлинности священной соломы. Однако капеллан заверил его, что святыня настоящая, что прибыла прямиком из папского дворца в Авиньоне, и даже продемонстрировал подписанное самим папой письмо, подтверждавшее подлинность соломы и факт ее нахождения в непосредственной близости от яслей младенца Иисуса. Затем граф решил показать свою жену четырем известнейшим лекарям. Сии ученые мужи объявили, что моча у графини прозрачная, руки-ноги на месте и аппетит хороший, а значит, она здорова. Пришлось графу положиться на собственную ученость в поисках причин своей бездетности. От эскулапов он узнал, что на дело продолжения рода благотворное влияние оказывает живопись, и потому повелел увешать все стены спальни своей супруги картинами, изображающими Пресвятую Деву с младенцем на руках. Основу графского рациона отныне составляла красная фасоль, а все залы были хорошенько протоплены. Ничего не помогало. Однако граф был уверен, что виной тому просто не могло быть какое-либо упущение с его стороны. Он посадил семена ячменя в два разных горшочка и поливал один из них своей собственной мочой, второй – мочой своей благоверной. Обе рассады дали всходы, а это, по словам врачей, было верным знаком того, что и граф, и графиня способны к зачатию. По мнению графа, это лишний раз доказывало, что он проклят, и он с еще большим рвением ударился в религию. Он знал, времени у него осталось не так много. Еще Аристотель считал, что семидесятилетие – крайний срок, после которого мужчина теряет свою силу. Значит, у графа в запасе было всего пять лет, чтобы сотворить свое чудо. И вот одним осенним утром молитвы его были, наконец, услышаны, хотя в ту пору граф и не понял этого. Они прибыли из Парижа. Трое священников и монах приехали в Бера и привезли с собой письмо от кардинала Луи Бессьера, архиепископа Ливорно, папского легата при дворе французского короля. В письме этом, полном смирения, почтительности и скрытой угрозы, содержалась просьба позволить молодому монаху, брату Жерому, известному своей ученостью, изучить хроники Бера. «Нам хорошо известна, – писал кардинал Бессьер на безупречной латыни, – Ваша любовь к древним рукописям, как языческих, так и христианских авторов. Потому покорнейше прошу Вас во имя любви к Спасителю нашему и во славу грядущего царствия его позволить нашему брату Жерому изучить хроники Бера». Сама по себе просьба особого удивления не вызывала, ибо граф Бера действительно обладал одним из богатейших собраний книг и манускриптов во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире. Но вот чего никак нельзя было понять из текста письма, так это почему, собственно, архиепископ Ливорно был так заинтересован в замковых хрониках. Упоминание в письме языческих трудов, без сомнения, было угрозой. Откажи мне в моей просьбе, как бы говорил кардинал, и я спущу цепных псов церкви и инквизиции, они устремятся в твой край и установят, что твои языческие книги являются рассадником ереси. И тогда начнутся бесконечные судебные процессы и сожжения на кострах. Напрямую ни то, ни другое графа, конечно, не коснется, но ему придется купить не одну индульгенцию, спасая свою душу от вечного проклятия. Ни для кого не было тайной, что граф де Бера очень богат, а церковь всегда была жадной до золота. Посему графу очень не хотелось бы оскорбить кардинала, однако, очень хотелось бы узнать, что могло вызвать столь неожиданный интерес Его Преосвященства к Бера. Это любопытство и побудило графа вызвать отца Рубера, главу братьев-доминиканцев городка Бера, к себе на аудиенцию в главный зал замка – место пиров в далёком прошлом, а в настоящем – уставленное полками хранилище покрытых плесенью древних свитков, и бесценных рукописных книг, завёрнутых в промасленную кожу. Отцу Руберу недавно исполнилось 32 года. Он был сыном городского дубильщика, но довольно высоко поднялся по церковно-иерархической лестнице благодаря покровительству графа. Рубер был очень высок, суров и так коротко подстригал свои чёрные волосы, что напоминал графу ощерившиеся жёсткой щетиной щётки, какими когда-то оружейники полировали кольчуги. А этим ясным утром отец Рубер был ещё и сердит. «У меня завтра дела в Арбизонской обители, – заявил он, – так что я вынужден буду покинуть вас ровно через час, с тем чтобы успеть добраться в город засветло». Граф проигнорировал грубость, звучащую в голосе отца Рубера. Доминиканец любил вести себя с графом, как с равным, – дерзость, которую граф терпел, поскольку она забавляла его…