Глава первая Граф Бера был стар, благочестив и учен. Он прожил шестьдесят пять лет и любил прихвастнуть, что за последние сорок из них ни разу не покинул пределы своего феода. Его цитаделью был величественный замок Бера. Замок стоял на известняковом холме и возвышался над городом Бера, который почти что окружала река Бера, и именно этой реке графство Бера было обязано своим плодородием. Здесь в изобилии имелись оливы, виноград, персики, сливы, ячмень и женщины. Все это граф любил. Он был женат пять раз, и каждая жена его была моложе предыдущей, но ни одна из них не подарила ему дитя. Да что там, ни одна молочница не родила ему побочного ребенка, хотя, видит Бог, пытался он не раз. Детей не было, и граф был убежден, что на нем лежит господне проклятие, и на старости лет окружил себя духовенством. В городе был кафедральный собор и восемнадцать церквей, а в них – епископ, и каноники, и священники, а у восточных ворот располагалась обитель братьев-доминиканцев. Граф осчастливил город двумя новыми церквями и построил монастырь на западном холме по ту сторону реки, позади виноградников. Он нанял духовника и изрядно потратился на пригоршню соломы, устилавшей ясли, в которые младенца Иисуса положили после рождения. Граф покрыл солому хрусталем, золотом и драгоценными каменьями и поместил раку на алтарь в часовне замка, и каждый день молился перед ней, однако не помогал даже этот священный талисман. Его пятой жене было семнадцать, она была здорова и полна, но, как и остальные, бесплодна. Поначалу граф заподозрил, что ему всучили поддельную святую солому, однако его духовник уверил его, что реликвия была привезена из папского дворца в Авиньоне, и представил письмо, подписанное самолично Его Святейшеством, в котором тот ручался, что солома действительно служила ложем для младенца Иисуса. Потом граф поручил четверым знаменитым докторам осмотреть свою жену, и эти достойные мужи установили, что моча ее прозрачна, органы ее невредимы и что она обладает здоровым аппетитом, после чего для получения наследника граф прибегнул к собственным познаниям. Гиппократ писал о влиянии живописи на зачатие, и посему граф нанял художника, чтобы тот расписал стены опочивальни графской супруги образами Мадонны с младенцем; кроме того, граф ел красные бобы и держал свои покои в тепле. Толку не было ни от чего. Граф знал, что причина не в нем. Он посадил ячменные зерна в два горшка и поливал один из них свежей мочой жены, а другой – своей, и в обоих горшках были всходы, а это, по словам докторов, доказывало, что и граф и его супруга способны к деторождению. А значит, решил граф, он проклят. И он с большим рвением обратился к религии, ибо знал, что ему не так уж долго осталось жить на этом свете. Аристотель писал, что к семидесяти годам мужская сила иссякает, так что у графа осталось лишь пять лет, чтобы совершить чудо. А потом, одним осенним утром, хотя тогда он этого и не понял, его молитвы были услышаны. Богомольцы были родом из Парижа. Три священника и монах прибыли в Бера и привезли письмо от Луи Бессье, Кардинала и Архиепископа Ливорнского, Папского Легата в Суде Франции, и письмо это было написано заискивающим и почтительным тоном и содержало в себе угрозу. В письме Его Высокопреосвященство требовал предоставить брату Джерому, молодому монаху невероятной учености, доступ к архивам Бера. «Нам хорошо известно, писал Кардинал-Архиепископ изящной латынью, что Вы питаете сильную склонность ко всяческим манускриптам – как языческим, так и христианским, и посему умоляю Вас, во имя любви Христовой и для приближения Царствия Его, позволить брату Джерому ознакомиться с Вашими грамотами о привилегиях». И все бы хорошо, поскольку граф Бера действительно владел, возможно, самой обширной в Гаскони, а то и на всем юге христианского мира, библиотекой и коллекцией манускриптов, однако в письме не разъяснялось, с чего это Кардинал-Архиепископ так заинтересовался грамотами замка. Что же до упоминания о языческих трудах, то это была прямая угроза. Не выполни эту просьбу, говорил Кардинал-Архиепископ, и я спущу на твое графство святых псов Доминиканского ордена и Инквизиции, и они обнаружат, что эти языческие труды – суть рассадник ереси. Начнутся суды, запылают костры; напрямую графа все это не коснется, но придется покупать индульгенции, если он не хочет, чтобы душа его была проклята. Церковь поглощала деньги как бездонная бочка, а ведь всем известно, что граф Бера богат. И потому граф не желал оскорбить Кардинала-Архиепископа, и все же он хотел знать, отчего Его Высокопреосвященство внезапно заинтересовался Бера. Именно поэтому граф призвал отца Рубера, настоятеля доминиканской обители в Бера, в большой зал замка, в котором давно уж не пировали вместо этого по стенам зала были навешены полки, на которых лежали истлевшие старинные грамоты и бесценные рукописные книги, завернутые в куски замши. Отцу Руберу было только тридцать два года. Он был сыном городского кожевника, и рос в лоне церкви благодаря покровительству графа. Был он весьма высок и весьма суров; его черные волосы были подстрижены столь коротко, что прическа его напоминала графу те жесткие щетки, с помощью которых оружейники полируют кольчуги. Кроме того, этим прекрасным утром отец Рубер был еще и зол. «Завтра у меня дела в Кастильон д’Арбизон, сказал он. И если я хочу добраться засветло, мне необходимо выехать в течение часа». Граф оставил без внимания грубый тон отца Руберта. Доминиканец любил говорить с графом как с равным, и граф терпел эту дерзость, поскольку она забавляла его…