Старый граф, владелец поместья Бера, был человеком много знающим и набожным. Из своих шестидесяти пяти лет последние сорок лет он безотлучно прожил в своих владениях, чем он очень гордился и, при случае, любил похвастаться. Великий замок Бера был для него основой всех основ. Он был построен на известняковом холме, который возвышался над городом, окруженным рекой Бера. Из-за близости к реке, земли графства были очень плодородными и давали хороший урожай оливок, винограда, груш, слив, ячменя. А также эти края славились своими женщинами. Граф любил все и вся. Женился он аж пять раз, и каждая новая жена была моложе предыдущей. Но ни одна из них не подарила графу наследника. Не везло ему и в его многочисленных внебрачных похождениях с местными доярками. Ни одна из них не родила ему ребенка. Бесконечные неудачные попытки заиметь ребенка натолкнули графа на мысль, что бог оставил его, и посему он, будучи уже в преклонном возрасте, окружил себя священниками. В самом городе располагались собор и восемнадцать церквей, и соответственно, жившие при них епископ, канонники и священники. Также у восточных ворот находился Орден доминиканских монахов. С благословения графа в городе были построены две новые церкви, а на западе за рекой, за виноградниками, на высоком холме возвели конвент. Также граф пригласил священника/капеллана, и за огромные деньги приобрел пучок сухой травы, которой была выстлана колыбель Иисуса при его рождении. Поместив эту ценную святыню в хрустальный футляр, украшенный золотом и драгоценными камнями, граф каждый день молился на нее в часовне своего замка. Но даже этот священный талисман не помог. Его пятая жена, семнадцатилетняя полная, пышущая здоровьем женщина была так же бесплодна как и все предыдущие. Поначалу граф подозревал, что его обманули и подсунули ему подделку вместо священной реликвии. Но каплан уверил его, что святыня была из самого папского дворца в Авиньоне. Он продемонстрировал письмо, подписанное самым святым отцом и свидетельствующее о том, что трава в действительности была из колыбели младенца Иисуса. Тогда граф созвал консилиум из четырех известных врачей. Осмотрев молодую жену они установили, что моча ее прозрачная, все ее внутренние органы в порядке, и аппетит она имеет исправный. После этого граф решил, что в его попытках заиметь наследника надеяться ему оставалось только на себя и на свои собственные познания. Прочитав записи Гиппократа о влиянии картин на зачатие детей, он приказал расписать стены в спальне жены изображениями Девы Марии с младенцем. Сам он ел красные бобы, а прислуге приказывал хорошо протапливать все комнаты. Но ничего не помогало. При этом граф был абсолютно уверен, что проблема была не в нем. По совету врачей он удостоверился в этом следующим образом. Он посадил семена ячменя в два горшка и поливал один из них своей мочой, а другой мочой своей новоиспеченной жены, - семена проросли в обоих горшках, что, по свидетельсву врачей, и являлось неопрвержимым доказательсвом того, что оба супруга были способны к воспроизведению потомства. После этого граф и пришел в выводу, что на него навели порчу и с еще большей страстью обратился к религии. Он ясно осознавал, что времени у него оставалось совсем немного. Как утверждал Аристотель, мужчины способны к воспроизведению потомства до семидеяти лет, что означало,что у графа оставалось всего пять лет на осуществление заветных планов. И вот, в одно осеннее утро его молитвы были услышаны, хотя, когда это произошло, он не имел об этом не малейшего подозрения. А между тем в город прибыли три священника и монах. Они привезли письмо от Луи Биссера, главного архиепископа Ливорно и папского посла при суде Франции. Письмо то было скромным и уважительным и в то же время содержало в себе явную угрозу. В нем была просьба позволить брату Джерому, молодому, но очень хорошо образованному монаху, изучить архивы Бера. «Как нам стало известно, - писал главный архиепископ на безуперчном латинском, - вы с огромной любовью и интересом собираете и храните как языческие, так и христианские манускрипты. Во имя любви к богу и ради вечного процветания его цартсва на земле, мы просим вас разрешить брату Джерому осмотреть ваши архивы». И все бы ничего, ведь граф Берат действительно являлся обладателем пожалуй самой большой библиотеки и коллекции манускриптов в Гасконии, если не во всей южной епархии. Но чего не объяснялось в письме, это почему вдруг главный архиепископ стал интересоваться архивами замка. Что же касается упоминания дохристианских манускриптов, то оно содержало в себе явную угрозу. Главный архиепископ давал понять, что откажись граф выполнить его просьбу, он не приминет наслать на его земли священных доминиканских псов и инквизиторов, и те подтвердят, что языческие манускрипты способствуют распространению ереси. Вслед за этим начнутся суды и публичные сожжения. Конечно прямой угрозы графу в этом не было, но случись это, графу пришлось бы раскошелиться на покупку у церкви отпускающих грехи индульгенций. А аппетиты у церкви были непомерные, тем более, что там прекрасно знали об огромном богатстве графа Бера. Поэтому граф не хотел обижать главного архиепископа, но с другой стороны он хотел знать, почему вдруг его преосвященство заинтересовались городом и его архивами. По этой причине граф призвал к себе главу ордена Доминиканцев Бера отца Руберта. Встреча произошла у великих стен замка, которые уже давно перестали быть местом народных празднеств и гуляний. Вместо этого вдоль стен выстроились полки, заполненные старинными документами и драгоценными рукописными книгами, обернутыми в промасленную кожу для лучшей сохранности. Отцу Руберту было всего тридцать два года. Родился оно в семье городского дубильщика и вырос при церкви под присмотром графа. Он был очень высокий и строгий, с коротко остриженными волосами, напоминающими графу щетку, которую оружейники использовали для полировки брони. В это ясное утро отец Руберт был не в духе. В течение ближайшего часа ему нужно было отбыть из города. На следующее утро у него была какая то деловая встреча в Замке Де Арбизон, и он хотел добраться туда засветло. Граф не обращал внимания на грубый тон отца Руберта. Доминиканцу явно нравилось обращаться с графом как с равным, а графа забавляла эта его дерзость.