Граф Бера был стар, благочестив и учен. Прожив на свете 65 лет, он с гордостью утверждал, что в течение последних 40 из них не покидал свое родовое поместье. Его цитаделью был величественный замок Бера, возвышавшийся на известняковом холме над городом Бера в окужении одноименненной реки. Река приносила плодородие графству Бера. Там изобиловали оливы, виноград, персики, сливы, ячмень и ... женщины – все, что любил граф. Он женился пять раз, каждый раз беря в жены все более юных дев, но ни одна не подарила ему ребенка. Он даже не завел побочного сына от молочницы, хотя, видит Бог – не от недостатка старания. Отсутствие детей убедило графа, что Бог проклял его, а потому на старости лет он окружил себя духовенством. В городе находились собор и восемнадцать церквей c епископом, канониками и священниками, а также доминиканский монастырь у восточных ворот. Граф осчастливил город двумя новыми церквями и построил монастырь на вершине западного холма по другую сторону реки за виноградниками. Прибегнув к услугам капеллана он с большими затратами приобрел горсть соломы, выстилавшей ясли, куда положили младенца Иисуса после его рождения. Граф заключил солому в шкатулку отделанную хрусталем, золотом и драгоценными камнями, поместил реликвию на алтарь в часовне замка и молился ей каждый день, но и этот священный талисман не помогал. Его пятая жена в семнадцать лет была здорова и хороша упитана, но, как и все остальные, бесплодна. Вначале граф заподозрил обман с покупкой священной соломы, но капеллан уверил его, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и представил письмо, подписанное самим святым отцом, гарантирующее, что солома действительно служила постелью младенцу Христу. Тогда граф пригласил четырех известных врачей осмотреть свою жену, и эти светила установили, что моча у нее чистая, половые органы в порядке и аппетит – здоровый. В конце концов граф прибег к собственным научным изысканиям в стремлении завести наследника. Гиппократ описывал влияние картин на зачатие, и граф приказал художникам украсить стены спальни его жены изображениями Мадонны с младенцем. Он ел красную фасоль и заботился об отоплении комнат. Ничто не помогало. Он знал - это не его вина. Он посеял ячменные зерна в двух горшках и поливал одно из них мочой своей жены, а другое – своей собственной. Оба дали всходы, что доказывало по словам врачей способность графа и графини иметь детей. Следовательно, над ним висит проклятье, решил граф. Он с еще большим рвением обратился к религии, поскольку понимал – времени у него немного. Аристотель называл возраст семьдесят лет пределом мужских возможностей, так что графу оставалось пять лет на сотворение чуда. И одним осенним утром его молитвы были услышаны, хотя он сам и не осознавал этого. Из Парижа прибыли церковники. Три священника и монах явились в Бера с письмом от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при дворе Франции. Письмо было почтительным, но в нем таилась угроза. Оно содержало просьбу позволить брату Жерому, молодому монаху выдающихся знаний изучить архивы Бера. «Нам хорошо известно, - элегантно писал на латыни кардинал архиепископ, - что вы отличаетесь большой любовью к манускриптам, как языческим, так и христианским, поэтому мы испрашиваем вашего соизволения, во имя Христа и расширения его царства, разрешить брату Жерому исследовать ваши документы.» Тут все было отлично, поскольку граф и правда обладал коллекцией рукописей, наиболее обширной во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире. Однако в письме недоставало объяснения, чем вызван такой интерес кардинала архиепископа к документам замка. Что до ссылки на языческие работы – это была угроза. Отклони просьбу, предупреждал кардинал архиепископ, и я спущу на тебя святых собак инквизиции и доминиканцев. Они придут к выводу, что языческие тексты порождают ересь. Начнутся судебные процессы и казни на костре, которые не затронут графа прямо, но для спасения души ему придется покупать индульгенции. Церковь обладала большим вкусом к деньгам, а богатство графа не являлось секретом. Так что граф не желал обидеть Кардинала Архиепископа, но страстно желал знать, почему его высокопреосвященство заинтересовался Бера. С этой целью граф вызвал отца Робера, главу доминиканцев города Бера, в большой зал замка, коротрый давно перестал служить местом торжеств, но вместо этого был заполнен стеллажами, где плесневели старые документы, а древние ценные рукописи хранились обернутые в промасленную кожу. Отцу Роберу было всего тридцать два года. Сын кожевенника, он сделал карьеру в церкви, благодаря покровительству графа. Он был высок и угрюм, с черными волосами подстиженными так коротко, что они напоминали графу жесткую щетку, служившую оружейникам для полировки кольчуг. В это прекрасное утро отец Робер был не в духе. «Завтра у меня дело в Кастийон Дарбизон, - заявил он. - И я должен буду отбыть через час, если хочу попасть в город до темноты.» Граф проигнорировал грубость тона отца Робера. Доминиканец любил обращаться к нему как к равному – наглость, которую граф терпел, потому что она развлекала его.