Глава первая. Граф де Берат был старым, набожным и начитанным. Из 65 прожитых лет за последние сорок он ни разу не покидал пределы своих владений и гордился этим. Обитал он в величественном замке Берат. Замок возвышался на известняковом холме, у подножия которого в излучине реки Берат располагался одноименный городок. Именно благодаря протекающей вблизи реке, графство Берат славилось своим плодородием. Этот край отличался изобилием оливок, винограда, груш, слив, ячменя и женщин. Граф был ценителем всех этих радостей жизни. Его жены, а сменил он их пять, были одна моложе другой, но граф так и не обзавёлся наследником. И хотя, видит Бог, он редко обделял вниманием и крестьянских девушек, ему не удавалось продолжить род. Граф посчитал, что Господь лишил его своей милости и отнял возможность иметь детей. Чувствуя приближение старости, он обратился за помощью к священнослужителям. В городке, и без того, соседствовали почти два десятка церквей и собор, проживали епископ, многочисленные священники, каноники и, у восточных ворот, монахи-доминиканцы. А благодаря графу, он пополнился ещё двумя церквями и монастырём, возведённым на холме, на западном берегу реки за виноградниками. Де Берат пригласил в город капеллана и потратил целое состояние на пучок соломы, якобы устилавшей ясли, в которых лежал младенец Иисус. Граф заказал для соломы шкатулку из хрусталя, золота и драгоценных камней, возложил реликвию на алтарь в часовне замка и молился на неё каждый день, но даже эта святыня оказалась бессильной. Его пятая семнадцатилетняя жена, дородная и пышущая здоровьем, оказалась, как и все её предшественницы, бесплодной. Сперва граф заподозрил, что его провели, когда он покупал священную солому, но капеллан заверил его, что реликвия прибыла непосредственно из папского дворца в Авиньоне, и в доказательство предоставил письмо, подписанное самим Папой. Письмо подтверждало, что солома действительно устилала кроватку младенца Иисуса. Затем де Берат пригласил четырех выдающихся докторов, которые, обследовав его новую жену, единодушно сошлись на том, что она обладает завидным здоровьем и аппетитом, поэтому графу пришлось пуститься на другие ухищрения, чтобы жена осчастливила его наследником. Граф заказал для спальни супруги картины, изображающие мадонну с младенцем, поскольку согласно учению Гиппократа, картины благотворно влияют на зачатие. Кроме того, он ел красную фасоль и опасался сквозняков. Всё было напрасно, но граф не винил себя. Он посадил зёрна ячменя и оросил их собственной влагой, то же сделала его жена. Зерна проросли в обоих горшочках – по мнению докторов, неоспоримое доказательство того, что супруги могут иметь детей. Всё это навело графа на мысль, что Господь отвернулся от него. Де Берат решил искать спасения в религии, поскольку время его истекало. По утверждению Аристотеля, мужская сила иссякала после семидесяти, и у графа в запасе оставалось только пять лет, чтобы достичь желаемого. Очередное осеннее утро ничем не предвещало того, что молитвы графа всё-таки будут услышаны. Из Парижа прибыли три священника и монах, которые доставили письмо от Луи Бессиера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского посла при дворе Франции. Просительный тон письма не скрывал проскальзывающих в нём угрожающих ноток. Кардинал просил позволения графа на то, чтобы не на шутку учёный молодой монах, брат Джером, исследовал его собрание рукописей. «Как нам доподлинно известно, - писал главный архиепископ на безупречной латыни, - Вы относитесь к числу истинных ценителей рукописей, созданных как язычниками, так и христианами. Ради всего святого, соблаговолите предоставить Ваше собрание для изучения брату Джерому». И всё бы ничего, поскольку граф действительно мог похвастаться библиотекой и собранием рукописей, считавшимися самыми обширными в Гаскони, если не во всех христианских землях на юге Европы, но письмо умалчивало о причинах, по которым главный архиепископ так заинтересовался рукописями, хранящимися в замке. Упоминание же о язычниках представляло собой ни что иное, как угрозу. Только посмейте отказать нам, подразумевал главный архиепископ, и я спущу на ваше графство своих верных псов – монахов-доминиканцев и инквизиторов, которые незамедлительно обнаружат, что языческие рукописи способствуют распространению ереси. Начнутся разбирательства и запылают костры. Конечно, самого графа никто не посмеет тронуть, но ему придётся не скупиться на индульгенции, если он не хочет, чтобы его душа отправилась прямиком в ад. Церковь была ненасытна и прекрасно осведомлена о богатстве графа де Берат. Графу не хотелось портить отношения с главным кардиналом, но он решил, что не мешало бы выяснить, почему его высокопреосвященство проявляет такой интерес к хранилищу замка Берат. Именно поэтому граф пригласил отца Руберта, главу монахов-доминиканцев города Берата, в пиршественный зал, который уже давно не использовался по назначению. Там, на многочисленных полках, хранились древние документы и завернутые в промасленную кожу бесценные рукописные книги. Отцу Руберту исполнилось только тридцать два года. Ему, сыну кожевника, удалось занять столь высокий пост только благодаря покровительству графа. Отец Руберт был суров на вид – очень высокий с черными волосами, подстриженными настолько коротко, что они напоминали графу жёсткие волоски на щётках, которыми оружейники до блеска начищали кольчуги. В это солнечное субботнее утро отец Руберт казался особенно мрачным. «Завтра у меня дела в замке Д'Арбизон, - заявил он раздраженно. – И, если я хочу попасть туда до темноты, мне надо отправляться в путь, и поскорее». Граф не обратил внимания на вызывающий тон отца Руберта. Доминиканец всегда вел себя с графом как равный, и это сходило ему с рук, поскольку подобная дерзость только забавляла графа.