Глава 1 Старый граф Бера был известен своей набожностью и ученостью. Он прожил уже шестьдесят пять лет и любил хвастаться, что последние сорок из них не покидал свой феод. Его цитаделью был огромный замок Бера, стоящий на известняковом холме над городом Бера, границы которого опоясывала река Бера, делавшая графство Бера столь плодородным. В графстве водились оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил их всех. Он был женат пять раз, и каждая его новая жена была моложе предыдущей, но не одна из них не принесла ему ребёнка. Даже доярка не зачала от него незаконного ублюдка, хотя, видит Бог, он пытался. Отсутствие детей убедило графа в том, что Бог проклял его. И в столь почтенном возрасте он решил окружить себя церковниками. В городе был собор и восемнадцать церквей, епископ, множество каноников и священников, а также доминиканский храм у восточных ворот. Граф подарил городу две новые церкви и построил женский монастырь на вершине западного холма, на той стороне реки, за виноградинками. Он пригласил священника в свой замок и за большие деньги купил горстку соломы из тех самых яслей, в которые младенец Иисус был положен после рождения. Граф оправил солому в хрусталь, золото и драгоценные камни, поместил в раку на алтаре часовни замка и молился каждый день, но даже этот священный талисман не смог ему помочь. Его пятой жене было семнадцать, она была цветущей, здоровой и, как и другие его жены, бесплодной. Сначала граф подозревал, что святая солома оказалась подделкой, но священник графа заверил его, что реликвия прибыла из папского дворца в Авиньоне, и предъявил письмо с самоличной подписью Его Святейшества, гарантировавшее, что эта солома действительно была взята из яслей младенца Христа. Тогда граф пригласил четырех знаменитых докторов, чтобы обследовать жену, и эти светила постановили, что ее моча была прозрачна, а все члены ее тела и аппетит — здоровы, после чего граф решил использовать для поиска наследника собственные знания. Гиппократ писал о воздействии картин на зачатие, и посему граф приказал живописцу украсить стены спальни своей жены изображениями Мадонны с младенцем; он ел красную фасоль и держал комнаты в тепле. Все усилия были тщетны. Но граф знал, что в этом не было его вины. Он посадил ячменные зерна в два горшка и увлажнял землю в одном из них мочой своей жены, а землю в другом — своей собственной, и в обоих горшках появились ростки, а это, как заверили его доктора, доказывало, что и граф, и графиня не были бесплодны. У графа не осталось сомнений, это было проклятье. Он знал, что времени у него оставалось мало, и с еще большей страстью обратился к религии. Аристотель писал, что семьдесят — это предел человеческих возможностей, значит, у графа было только пять лет, чтобы сотворить чудо. И вот, однажды, одним осенним утром молитвы графа были услышаны, но понял он это не сразу. Божьи посланцы прибыли из Парижа. Три священника и монах приехали в Бера и привезли с собой письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при французском дворе, и это письмо было коротким, почтительным и угрожающим. В нем требовалось, чтобы брату Жерому, молодому монаху большой учености, позволили исследовать библиотеку Бера. «Нам известно, — писал кардинал-архиепископ на изящной латыни, — что Вы пылаете большой любовью к рукописям, как языческим, так и христианским, и посему просим Вас из любви к Христу и ради возвеличивания царствия его позволить брату нашему Жерому изучить ваше собрание». Кардинал-архиепископ не ошибался, собрание книг и рукописей, принадлежащее графу Бера было вероятно самым обширным во всей Гаскони, если не во всем южном христианском мире. Но письмо не объясняло, почему кардинал-архиепископ заинтересовался библиотекой замка. Было ясно лишь то, что упоминание языческих работ таило в себе угрозу. Откажитесь от моей просьбы, говорил кардинал-архиепископ, и я натравлю псов господних, доминиканцев и инквизиторов, на ваше графство, и они объявят, что языческие работы поощряют ересь. И тогда начнутся суды и запылают костры, и ни один из них не коснется графа лично, но он должен будет оплатить отпущение грехов, если пожелает избавить свою душу от проклятья. При виде денег у церкви просыпался зверский аппетит, а то, что граф Бера богат, было известно всякому. Посему граф не желал оскорбить кардинала-архиепископа, но желал знать, почему Его Высокопреосвященство внезапно заинтересовался Бера. По этой причине граф вызвал отца Рубэ, главу Ордена доминиканцев города Бера, в большую залу замка, давно переставшую быть местом пиршеств, и вместо этого уставленную полками с древними полуистлевшими свитками и драгоценными рукописными книгами в кожаных переплётах. Отцу Рубэ был только тридцать два. Он был сыном городского кожевника и возвысился в церковных милостях лишь благодаря помощи графа. Он был очень высок, очень суров, а его черные волосы были подстрижены так коротко, что напоминали графу щетину жестких щеток, которыми оружейники полируют кольчуги. И еще, в это прекрасное утро, отец Рубэ был очень сердит. — Завтра меня ждут дела в Кастийон-д’Арбизон, — сказал он, — и в путь необходимо отправиться в течение часа, чтобы добраться до города при свете дня. Граф не обратил внимания на грубый тон отца Рубэ. Доминиканцу нравилось обращаться с графом как с равным, и граф допускал эту наглость, потому что она забавляла его...