Граф Бератский был стар, набожен и учен. Он прожил шестьдесят пять лет и любил похвастать тем, что за последние сорок из них ни разу не покидал пределов своего феода. Оплотом ему служил великий замок Берата. Он стоял на известняковом холме, возвышаясь над городом Берат, почти полностью окруженном одноименной рекой, благодаря которой графство Берат было так богато маслинами, виноградом, грушами, сливами, ячменем и женщинами. И все они очень нравились графу. Он женился пять раз. Каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна из них не родила ему наследника. Он не смог даже обзавестись внебрачным ребенком от какой-нибудь молочницы, хотя, Бог – свидетель, пытался и не раз. Бездетность убедила графа в том, что он проклят Богом, а по сему на старости лет он окружил себя священнослужителями. В городе был собор и восемнадцать церквей с епископом, канонниками и священниками, а также Доминиканский монастырь у восточных ворот. Граф одарил город двумя новыми церквями и построил на вершине западного холма по ту сторону реки за виноградниками женский монастырь. Он пригласил капеллана и приобрел, дорогою ценою, пучок соломы, которой были устланы ясли новорожденного Христа. Граф заключил солому в хрустальную оболочку, украшенную золотом и драгоценными камнями, поместил эту раку на алтарь в часовне замка и молился на нее ежедневно, но даже такой священный талисман не помог. Его пятая жена в свои семнадцать лет была полной и здоровой, но, как и все предыдущие, бесплодной. Вначале граф заподозрил обман при покупке священной соломы, но капеллан убедил его в том, что эта реликвия доставлена из папского дворца в Авиньоне, и в доказательство предъявил письмо, подписанное собственноручно его святейшеством, гарантировавшее, что солома действительно служила подстилкой младенцу Христу. Затем граф показал свою жену четырем разным врачам, но эти важные особы определили, что моча ее чиста, органы целы, аппетит здоров, и тогда граф обратился к имеющимся у него знаниям. Гиппократ писал о воздействии картин на зачатие, поэтому граф нанял художника, чтобы тот украсил стены в спальне его жены портретами Девы с младенцем. Граф ел красные бобы, а в комнатах всегда было тепло, но ничто не помогало. Впрочем, вовсе не по вине графа, и он об этом знал. Он посадил два ячменных зернышка в разные горшки и полил одно из них мочой жены, а второе – своей собственной. Оба зерна проросли, что, как объяснили ему врачи, подтверждало способность графа и графини к размножению. Из этого граф сделал вывод, что он проклят. Он стал еще более набожен, так как понимал, что времени осталось мало. Аристотель писал, что к семидесяти мужская сила полностью угасает, а значит, у графа были всего пять лет на сотворение чуда. И одним осенним утром, хотя тогда он еще этого не знал, его молитвы были услышаны. Из Парижа приехали церковники. Три священника и монах прибыли в Берат и привезли с собой письмо от Луи Бессьера кардинала и архиепископа Ливорно, папского легата при французском королевском дворе. Письмо было скромным, почтительным и угрожающим. В нем испрашивалось позволение для брата Джерома, молодого, но уже весьма ученого, монаха, изучить архивы Берата. «Нам прекрасно известно, - писал кардинал-архиепископ на изящной латыни, - что вы проявляете интерес ко всякого рода рукописям, как языческим, так и христианским, а потому молим вас, во имя любви к Христу и во благо Царства Его, позволить брату Джерому ознакомится с вашими архивами». И все бы ничего (у графа Бератского действительно имелись библиотека и собрание рукописей, самые богатые во всей Гаскони, если не во всей южной части христианского мира), но из письма не ясно было, с чего это кардинал-архиепископ так заинтересовался архивами графского замка, да и упоминание языческих сочинений пугало. Откажи мне, говорилось в письме, и я натравлю на твой край инквизиторов и священных доминиканских псов, а уж они сумеют найти те языческие труды, что потворствуют ереси. И тогда начнутся суды и сожжения, которые, впрочем, не коснутся графа непосредственно, к тому же у него будет возможность купить индульгенцию, чтобы душа его не была на веки проклята. Церковь жаждала денег, а граф Бератский был богат, и ему вовсе не хотелось оскорблять кардинала-архиепископа, но он также хотел знать, почему его преосвященство внезапно заинтересовался Бератом. Именно поэтому граф вызвал отца Руберта, главу бератских доминиканцев, в центральный зал замка, который давно уже перестал служить местом пиршеств, а полон был теперь полками с ветхими старинными бумагами и ценными рукописными книгами, завернутыми в промасленную кожу. Отцу Руберту исполнилось всего тридцать два года. Его отец работал в городе кожевником, а сам он, заботами графа воспитывался при церкви. Был он очень высок и весьма суров, а черные, коротко остриженные волосы его напоминали графу жесткие щетки, которые оружейники используют для полировки доспехов. В это прекрасное утро отец Руберт, был также сердит. - Завтра у меня важное дело в Кастиллон Д’Арбизон, - сказал он, – и мне придется уехать не позже чем через час, чтобы добраться туда засветло. Граф не обратил внимания на его грубый тон. Доминиканец предпочитал держаться с графом на равных, а тот закрывал глаза на эту наглость, поскольку она забавляла его.