Глава Первая. Граф Бератский был стар, набожен и начитан. В свои шестьдесят пять он любил похвастаться тем, что ни разу не покидал своих владений за последние сорок лет. Его домом крепостью был огромный замок Берат на вершине известнякового холма, возвышающегося над городом Берат, который в свою очередь был почти полностью окружен рекой Берат – основой плодородия графства Берат. В графстве было все – оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины - граф их всех любил. Он был женат пять раз, причем в то время, как он старел, жены его молодели. Ни одна из них, однако, так и не родила ему наследника. Не удалось графу также поиметь хотя бы ублюдочка от какой ни будь доярочки, и Бог свидетель, граф старался изо всех сил. Бездетность сея привела графа к скорбному заключению о том, что Бог его не иначе, как проклял, и посему состарившись, граф окружил себя духовенством. В городе был костел и 18 церквей, в комплекте с канонами, епископом и священниками, а у восточных ворот – Доминиканский монастырь. Граф благословил город двумя новыми церквями и женским монастырем. Последний был возведен на западном холме на другой стороне реки за виноградниками. Граф взял себе на службу священника и, за бешеные деньги, купил горсточку соломы из яслей Иисуса Христа. Граф поместил соломку сею в хрустальную коробочку, украшенную золотом и бриллиантами, и поставил ее на алтарь в часовне замка. Но не смотря на ежедневные молитвы и святость сего талисмана, эффект был нулевой. Его пятой жене было 16, она была физически здорова и упитана, но, как и все остальные – бесплодна. Поначалу граф подозревал, что ему подсунули простую солому, однако его персональный священник заверил его, что реликвия была доставлена непосредственно из папского дома в Авиньоне, и продемонстрировал ему письмо, подписанное самим Святым Отцом и гарантирующее, что солома однозначно была частью постели младенца-Спасителя. Граф организовал медицинское освидетельствование своей жены четырьмя различными медицинскими светилами. Все они, однако, сошлись на том, что моча у нее светлая, все части тела на своих местах и кушает она хорошо. Тогда граф решил воспользоваться собственными знаниями в своих попытках обзавестись наследником. Гиппократ писал, что картины могут воздействовать на зачатие. В свете этого факта, граф нанял художника, чтобы тот украсил стены спальни его жены изображениями Святой Девы с младенцем, сам граф, тем временем, сконцентрировался на потреблении красной фасоли и отоплении своих комнатах. Ничего не сработало. Граф точно знал, что никакой его вины в этом нет. По совету докторов, он посадил по семени ячменя в двух разных горшках, одно он поливал своей мочой, а другое мочой своей жены. Оба семени проросли, что, по словам светил, неоспоримо свидетельствовало о том, что ни он сам, ни графиня бесплодными не были. По разумению графа, это могло означать только одно – он был проклят. Посему, он, с еще большей страстью, сконцентрировался на религии, ибо время его было на исходе. Аристотель утверждал что, для мужчины семьдесят лет это предел, после которого он может только хотеть, а это означало, что у графа оставалось только пять лет, чтобы сотворить чудо. И вдруг, одним осенним утром, хотя он этого и не осознал в тот момент, его молитвы были услышаны. Из Парижа пришли святые люди. Три священника и монах прибыли в Берат с письмом от Луи Безье, кардинала и архиепископа Ливорно и, по совместительству, папского посла в суде Франции. Письмо было смиренно, вежливо, однако одновременно в нем был и элемент угрозы. В нем содержалось требование о том, чтобы брату Джерому, знания которого практически не знали границ, было позволено изучить записи Берата.. «Нам хорошо известно,»- писал Кардинал-Архиепископ на изысканной латыни,-«о вашей огромной любви к манускриптам , как христианским, так и языческим, и потому мы осмеливаемся просить, во имя любви Христовой и продвижения царства Его, позволить брату Джерому изучить ваши грамоты». Само по себе, в просьбе этой не было ничего удивительного, ибо у Графа Бератского действительно была обширная библиотека и самая большая во всей Гаскони, если не во всем южно-христианском мире, коллекция манускриптов. Из письма, однако, не было ясно, по какой причине Кардинал Архиепископ был так заинтересован именно в грамотах замка. Угроза же содержалась в упоминании языческих манускриптов. Кардинал-архиепископ давал понять, что если граф осмелится отказать ему в его просьбе, на графство немедленно будут натравлены Доминиканские стяжатели святости и инквизиторы, которые, естественно, обнаружат, что языческие письмена из коллекции графа содействую распространению ересей. После чего последуют суды и сжигания на костре. Они, конечно, не затронут графа лично, но ему все-таки придется покупать индульгенции, чтобы спасти свою душу от вечного проклятия. Аппетит Церкви до денег был ненасытен, богатство Графа Бератского было хорошо известно. Посему граф не хотел оскорбить Кардинала Архиепископа, но ему, однако же, очень хотелось знать, чем именно был продиктован неожиданный интерес его Преосвященства к Берату. Именно это было причиной, по которой граф вызвал к себе отца Рубера, главного Доминиканского монаха города Берата, для аудиенции в большом зале замка. Зал сей, давно уже перестал быть местом праздничных банкетов, а вместо этого использовался как книгохранилище, на полках которого старые документы потихоньку превращались в труху, а ценные рукописные книги хранились в смазанных маслом кожаных свитках. Отцу Руберу было всего тридцать два года. Он был сыном городского кожевника и, благодаря патронажу графа, вырос в Церкви. Он был очень высок и очень строг, а его волосы были настолько коротки, что графу они напоминали щетки с жесткой щетиной, которыми оружейники полируют кольчуги. В это прекрасное утро, отец Рубер тоже был не в духе. «У меня завтра дела в Кастиён Дарбизон, и я должен отбыть, самое позднее, через час, чтобы добраться туда засветло. » Граф просто игнорировал грубый тон отца Рубера. Доминиканец любил вести себя с графом как с равным- граф же терпел эту наглость, ибо она его чем то забавляла ...